Но, тем не менее, она ведь полицейский…
Дама очень приветливо посмотрела на меня. Она хотела все знать – и она тоже! Я опять повторила все с самого начала. Это была правда, вот только я не выдала никого из подруг.
Инспекторша сказала Дюмонтье, что увидится со мной позже, а сейчас хотела бы поговорить с ним. Дюдю, казалось, готовится к защите – так, будто его собирались в чем‑то обвинить.
– Хорошо, поговорим, мадам. Но предупреждаю вас, мой рапорт уже готов. Все в порядке, он отпечатан в нескольких экземплярах: для дирекции, для социального обеспечения, для страховки, для полиции, если вам угодно…
Инспекторша любезно ответила:
– Да, нам угодно.
Но, должна признаться, ее любезность как‑то не успокаивала.
После этого надзирательница отвела меня в столовую. Дюмонтье велел ей не выпускать меня из виду. Он несколько раз повторил:
– Не отпускайте ее! Слышишь, я не хочу, чтобы тебя выпускали из виду! Не хочу! Держите ее в ежовых рукавицах! Покруче!
И выглядел при этом он довольно злобно.
Когда мы шли по коридору, направляясь к столовой, надзирательница сказала:
– Просто невозможно поверить – он принимает тебя за Аль Капоне!
– Аль Капоне? Кто это? – спросила я.
– Жуткий бандит.
Но я же все‑таки не была «жутким бандитом»! И мне никто не собирался рубить голову. Надзирательница вообще очень мило себя вела. Она попыталась объяснить мне, что происходит.
– Понимаешь, не хотела бы я сейчас оказаться на его месте: мне куда спокойнее. Каждая по отдельности, вы еще ничего, но все вместе совершенно невыносимы. Ему от вас достается, месье Дюмонтье. И не только от вас – мальчики почти такие же ужасные!
Я больше не слушала, что она говорит. Я снова вспомнила про Аль Капоне. Конечно, он преувеличивает, этот Дюдю, но все равно впереди меня не ждет ничего хорошего.
Когда я пришла в столовую, девочки обедали, и было видно, что они с тревогой ожидали моего появления.
Я села на свое место. Сразу же посыпались вопросы:
– Ну, тебя допрашивали?
– Сильно досаждал тебе Дюдю?
– Что ты ему сказала?
Я успокоила подружек:
– Ничего.
Вера закричала «Браво!», а Кики не поверила:
– Правду говоришь? Клянешься? Ты не сказала, что мы были с вами на крыше?
–Нет.
Все девочки признали: я вела себя что надо! Кики даже подняла свой стакан:
– Это надо спрыснуть! За твое здоровье!
Но Мишель была не согласна с другими. Слушая своих подруг, я лучше узнавала характер каждой из них. Дело было серьезное, и их реакция заставляла меня задуматься. Так Мишель, кажется, завидовала моему успеху у остальных. Успеху, который я охотно уступила бы кому угодно. Мишель сказала:
– Любой бы так поступил! Какой смысл подставлять всех под наказание?
Кики не согласилась:
– Нет, все‑таки она поступила прекрасно…
А другая девочка сказала:
– Мы этого никогда не забудем.
Но Мишель продолжала:
– А потом, это же не мы нашли ключ! Если бы не ты и не Бернадетта, никто бы и не пошел на крышу!
Кики ужасно разволновалась от такой несправедливости:
– Чего ты умничаешь! Все, все хотели пойти на крышу, а ты – первая! Скажи, ну, скажи, разве ты туда не хотела?
Вера сделала нам знак замолчать, потому что надзирательница смотрела в нашу сторону. Но мы продолжали разговаривать шепотом.
Я попыталась успокоить подружек:
– Не спорьте, я же ничего не сказала…
Сюзон ласково посмотрела на меня и спросила:
– Почему ты не ешь?
– Не хочу. Я все время думаю о Бернадетте.