Александр Петрович Пальчун - Похождения Аркадия Бобрика

Александр Пальчун

Похождения Аркадия Бобрика

Удивительное письмо

Свое место в литературе Аркадий Бобрик отыскал благодаря дядюшке Вениамину Гулебе. Но случилось это при довольно странных и печальных обстоятельствах.

Его любимый дядюшка Веня, будучи летчиком, разбился в горах далекой африканской Петагонии. Сгоревший самолет обнаружили только через месяц, а дядюшку, как это водится, помянули по всем православным канонам.

И вот однажды от дядюшки пришло письмо. И письмо это не валялось на почте, как это нередко случается. Его отправили всего три дня назад о чем сообщал штемпель на конверте. А из послания следовало, что написано письмо на том свете.

Известие было столь невероятным, словно в квартире неожиданно появилась лошадь и ударила Аркадия копытом.

В своем письме дядюшка обстоятельно и во все подробностях сообщал племяннику, как он обустроился в лучшем из миров.

 Светка!  закричал Аркадий, призывая на помощь старшую сестру.  Ущипни меня, у меня что-то с головой!

 Я давно это знаю.

 На, почитай!

Аркадий протянул конверт. Светлана прочитала первые строки и, охнув, села на диван.

Значит, у меня с головой все нормально!  обрадовался Аркадий, но на всякий случай потер виски. За последние они же единственные двадцать лет Аркадий впервые получал подобные весточки. И если бы раньше ему кто-то сказал, что такое возможно, он бы из предосторожности отодвинулся от собеседника.

Юноша несколько раз перечитал послание с того света.

«Аркаша, ты мне в прежней, да и в теперешней жизни очень близок,  сообщал дядюшка.  И я очень сожалею, что раньше не придавал значения твоим литературным опытам. А теперь, когда у меня появилось свободное время, прочитал кое-какие твои вещицы и понял, ты настоящий талант. И это не только мое мнение. У нас тут полно всяких писателей и поэтов, некоторые даже с нобелевкой. И все они в восторге от твоих шедевров, в особенности от стихотворенья про воробья. Я даже выучил его наизусть.

От слов, произнесенных напоследок,

От равнодушья в голосе твоем,

Возьму билет и в Индию уеду,

Где после смерти стану воробьем.

Обзаведусь кафтанчиком пернатым,

На лапках заимею коготки,

И сделаюсь отъявленным фанатом

Лепешек из маисовой муки.

Выискивая маленькие крохи

В жаровнях раскаленных площадей,

Я позабуду жалобы и вздохи,

Что издавна преследуют людей.

Но как-то на рассвете, спозаранку,

Заметив воробьиную борьбу,

Мне корку хлеба бросит индианка

Красивая и с пятнышком во лбу.

Я вспомню все. И так мне станет худо,

Что даже небо потемнеет днем.

Зачем мне этот иностранный Будда?

Гори она, вся Индия, огнем!

Я улечу в бескормицу и зиму,

Туда, где вечно лютые бои,

И где над коркой зло, непримиримо

Чирикают по-русски воробьи.

И будут от морозного тумана

Трещать углы обледенелых изб.

А я без сил, голодный, бездыханный,

Комочком опрокинусь на карниз.

Теплом своим последним отогрею

На убеленных стеклах полынью.

Увидишь ты и бросишься скорее

На помощь бедолаге-воробью.

Внесешь домой. И смолкнет надо мною

Холодный посвист леденящих струй.

И напои, пожалуйста, слюною

Я выстрадал заветный поцелуй.

Аркаша, я прочитал твой стишок и пролил два стакана слез,  сообщал в своем письме дядюшка.  Чтобы успокоиться принял три стопки небесной амброзии. Тема с преображением, описанная тобой, нам, оказавшимся тут, очень близка. Но Владимир Гиляровский, человек бывалый и знающий многое, особенно Москву, полагает, что тебе не хватает жизненного опыта. Я с ним согласен. Гиляровский чем только ни занимался, даже в тюрьме сидел. Но такого опыта я тебе не желаю. Тебе надобно поступить иначе.

Вот тебе мой совет. Ты мой любимый племянник, а у меня твоего дядюшки, опыта хватит на пятерых Гиляровских. Как никак я бывал в десятках стран. Я мог бы делиться с тобой увиденным в письмах, а ты литературно обрабатывать мои мемуары. Нравственные упреки по поводу авторства сразу можешь выбросить в иллюминатор. Слава и деньги, как ты понимаешь, меня теперь не интересуют. Да и какие могут быть претензии?! Я с удовольствием вспоминаю прошлое, а ты его излагаешь, желательно в легкой форме».

Аркадий отложил послание с того света, выпил две чашки кофе, закурил. Сигарета подрагивала в руке.

Далее дядюшка сообщал в письме, что у них в другом измерении попадаются ловкачи, которые бегают на землю в самоволку. Один из них Николай Семенов, согласился доставлять и забирать письма. Отсылать их следует на Главпочтамт до востребования на его имя. «Если бы про Семенова написать,  добавил дядюшка,  получилось бы занятней «Робинзона Крузо». Когда попадешь сюда, познакомишься с ним историй не переслушаешь».

Аркадий выстукал ответ на машинке, чтобы дядюшка на том свете не матерился, разбирая его почерк. Задал несколько вопросов.

Через неделю пришел ответ. В письме Вениамин Петрович извинялся, что не может как следует обрисовать поднебесную жизнь.

«Во-первых,  говорилось в письме,  у меня нет твоего таланта. Во-вторых, здесь такие ощущения, которые на земле почти не встречаются. Жить тут все время приятно, как, например, расчесывать комариный укус. Но комаров тут, слава богу, нет, как и прочих кусачих тварей. Никаких страданий! Поэтому, Аркаша, хочу дать тебе хороший совет оставь свои мрачные литературные опыты. Прочитал я начало твоего нового романа о Крестовых походах. Волосы дыбом! Кровища и ужасы похлеще, чем в Библии! Не надо все это воспроизводить на бумаге. Такого добра и в жизни хватает. Недавно мне на глаза попалась трагедия Софокла. До того мерзавец растравил душу, что я хотел пойти к нему и убить его еще раз!»