Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Карпов, действительно, не забыл. При следующих встречах он здоровался со странной улыбкой как будто оценивал возможность подвоха с моей стороны. А Олег после того вечера стал подначивать меня отношениями с Хомяковым.
Неужели ты ревнуешь? радостно спрашиваю я.
Конечно, нет, фыркает Олег. Мне Хомякова жалко.
Дался тебе Хомяков! С ним весело. Вот в прошлую субботу мы, к примеру, катались кубарем с откоса. Знаешь, мост возле Киевского вокзала?
Правым глазом он выжидающе смотрит на меня, левым осматривает бесконечность, и мне опять кажется, что за нами кто-то следит.
А под мостом крутой травяной откос, по нему можно спуститься на трассу и набережную. Вот с него мы и катались, как два бочонка. Сначала Хомяков, потом я. Это опасно, там реально вылететь на трассу.
Олег окидывает меня скептическим взглядом:
Судя по всему, ты выжила.
Я под конец испугалась, начала цепляться за траву, а она обрывалась. А потом оказалось, что внизу горка становится пологой, сверху этого не видно, вот тут-то я и затормозила. А потом мы купили коньяка и орехов, сидели на пустыре, там возле моста здоровский есть, огороженный. Болтали о всякой всячине Правда, на следующий день он этого не вспомнил, но с кем не бывает?
Как плодотворно вы проводите время! восклицает Олег.
И я с удовольствием вижу, что он всё-таки ревнует.
Кстати, хотел сказать: повесть у тебя отличная получилась, переводит он тему. Я даже думаю, что именно сейчас и начнётся твоя авторская судьба. Тебе надо писать прозу.
Год назад он заявлял, что самый мой большой талант это голос, а с литературой лучше бы завязать.
Материал благодатный попался, отвечаю я. Правда, в основном, меня за эту повесть ругают. Вот один литературный патриарх с бородой Герцена обвинил меня в нечуткости к языку. Сказал дословно следующее: «Раз вы не понимаете, что встретить кого-то это означает, что он шёл вам навстречу, значит, у вас совершенно нет чувства языка!», а потом с ненавистью добавил: «Значит, идите и пишите стихи!».
Олег, как обычно, шутки не понимает:
Можно подумать, в стихах чутьё не нужно! Да здесь оно в тысячу раз нужнее.
Олеж, говорю я мягко, дорогой мой человек! Смеяться после слова «лопата». А ещё у меня недавно было занятнейшее обсуждение. Представляешь
Да, перебивает Олег, У меня тоже был случай
Он никогда меня особо не слушал, но сейчас я обижаюсь:
Тебе что, совсем неинтересно?!
Ну что ты такое говоришь? он глядит на меня, как добрый дедушка на неразумную внучку. Я только хотел тебе рассказать, как лет десять назад попал в странную компанию. Там
Я машу на него рукой и отворачиваюсь. Минут десять он рассказывает историю, сути которой я даже не пытаюсь уловить. Я гляжу на него искоса и думаю о том, какой он самовлюблённый болван.
Занятнейшее обсуждение началось с того, что одним прекрасным вечером дружище Африкан прислал сообщение: «Ты вообще в курсе?» со ссылкой на литературное объединение, в котором завтра будет обсуждаться моя повесть
Нет, я не в курсе. Я в замешательстве. Руководитель этого лито, Андреев, имеет отношение к нашему институту и потому живёт в общаге. Как-то раз он встретил меня на лестнице и попросил закурить. Мы разговорились, и между делом я рассказала, что ездила волонтёром в зону ЧС и после этого написала повесть. Он попросил почитать, и я отправила повесть ему на почту. Всё. На письмо он не ответил, при встречах кивал, как обычно за годы в Лите мы все примелькались друг другу. Вряд ли он вообще меня запомнил во время вышеупомянутой беседы он был не слишком трезв.
Поскольку никто меня не приглашал, на обсуждение я решила сходить инкогнито. Прикрывать меня взялись друзья выпускники Лита: Сердюков и его жена Люба. Встретиться договорились в чебуречной неподалёку от института.
«О, чебуречная! Ты величайшее произведение искусства, ты незыблема, как сама земля. Сколько нас, одичавших и обессиленных, прибилось к твоему гостеприимному берегу? Пройдут века, а пьяные литераторы будут сидеть в подвальчике, выливать целебную жидкость из гранёных стаканов в пересохшие рты, заедать её лимоном с солью и перцем, воздвигать мусорные пирамиды из грязных тарелок, стаканов и салфеток. Сигаретный дым будет выедать глаза, им пропахнут волосы и одежда, от него не будет спасения даже в зале для некурящих, потому что вытащить сигарету из поэтического рта хотя бы на минуту! бессилен и самый кровавый режим. Курить поэты перестанут только тогда, когда опустеют все табачные ларьки во всём мире. И если случится эта несправедливость, мы распашем огороды и взрастим на них самосад. И если бесчувственные политиканы лишат нас водки, мы не станем учиться хмелеть от кефира, нет, мы спаяем самогонные аппараты и поставим бражку на антресолях. О! Мы отстоим своё драгоценное право на прокопчённые лёгкие и тяжёлую почерневшую печень. Ибо мы рупоры эпох! Ибо поэзия неподвластна сиюминутным решениям сильных мира сего!»
Так говорил кудрявый и величественный Вася Васильев один завсегдатаев чебуречной. Остановив на мне свой добрый голубой взгляд и уже не отводя его, он пел дифирамбы сущему и вящему, рифмовал салями с Майами, взмахивал рукой с зажатой в ней стограммовой бутылочкой и читал стихи Георгия Иванова.