Я ушел к себе наверх и поиграл в «Жизнь», но играть самому с собой оказалось неинтересно. К Джулии пришла подружка, Кейт Элфрик, чтобы делать уроки вместе. На самом деле они только сплетничали о том, кто из шестого класса с кем гуляет, и крутили синглы Police. Мои сто тысяч бед все время всплывали у меня в голове, как трупы в затопленном городе. Папа и мама за обедом. Вешатель мало-помалу оккупирует весь алфавит. Если так пойдет и дальше, мне придется учить язык глухонемых. Гэри Дрейк и Росс Уилкокс. Они со мной и так никогда не дружили, но сегодня вообще сговорились против меня. И Нил Броуз был с ними заодно. И наконец, у меня из головы не шла кисломордая бабка в лесу. Что все это значит?
Жаль, я не могу просочиться в какую-нибудь трещину, чтобы все проблемы остались позади. На следующей неделе мне исполняется тринадцать лет, но тринадцать, судя по всему, еще хуже, чем двенадцать. Джулия без конца стонет, как трудно жить в восемнадцать лет, но, с моей точки зрения, восемнадцать просто эпический возраст. Никто не гонит в постель к определенному часу, карманных денег дают вдвое больше, чем мне, а свой восемнадцатый день рождения Джулия праздновала в ночном клубе «У Тани» в Вустере и пригласила тысячу друзей. «У Тани» единственная в Европе дискотека, оборудованная ксеноновым лазером! Круть!
По Кингфишер-Медоуз проехал папа в машине один.
Мама, скорее всего, еще у себя в комнате. Она там стала подолгу сидеть в последнее время.
Чтобы развеселиться немножко, я надел на руку дедушкины часы «Омега». На второй день Рождества папа позвал меня к себе в кабинет и сказал, что должен вручить мне одну очень важную вещь, дедушкину. Папа хранил ее, пока я не вырос достаточно, чтобы мне ее доверить. Это были часы. «Омега Симастер де Вилль». Дедушка купил их у настоящего живого араба в порту, который называется Аден, в 1949 году. Аден это в Аравии, когда-то он был британской территорией. Дедушка носил эти часы, не снимая, всю жизнь и даже умер в них. Но от этого часы меня не пугали, а только стали еще важнее. Циферблат у них серебряный и большой, размером с монету в пятьдесят пенсов, но тонкий, как фишка для игры в «блошки».
Тонкость это признак качественных часов, сказал папа, серьезный, как могила. Не то что пластиковые лоханки, которые нынешние подростки цепляют себе на руки, чтобы повыставляться.
Я гениально спрятал «Омегу» по надежности этот тайник уступает только моему другому тайнику, жестянке от бульонных кубиков под половицей. Вырезал перочинным ножом дырку в дурацкой книжке под названием «Столярное дело для мальчиков». Она стоит у меня на полке среди настоящих книг. Джулия часто роется в моих вещах, но этот тайник она не обнаружила. Я знаю, потому что уравновесил на книжке сверху полупенсовик. Кроме того, если бы Джулия нашла этот тайник, она точно украла бы мою идею. А я проверил ее книжную полку на предмет тайников в книгах и ни одного не нашел.
Снаружи раздался звук незнакомой машины. Небесно-голубой «фольксваген-джетта» полз вдоль тротуара, словно водитель всматривался в номера домов. Доехав до конца нашего тупика, водитель он оказался женщиной развернулся (при этом мотор один раз заглох), и машина удалилась по Кингфишер-Медоуз. Надо было запомнить номер вдруг его покажут в передаче «Телефон полиции 999».
Дедушка умер последним из всех моих дедушек и бабушек, и он единственный из них, кого я помню. Хотя бы отрывочно. Я рисую мелом дорогу для игрушечных машинок на дорожке в дедовом саду. Я в доме у деда в Грейндж-овер-Сэндз, смотрю фильм про войну и пью газировку под названием «Одуванчик и лопушок».
Часы стоят я завожу их и ставлю стрелки на три часа с минутами.
«Иди на озеро», бормочет Нерожденный Близнец.
На тропе через лес есть узкое место, на котором, как страж, стоит вязовый пень. На этом пне сидел Подгузник. Подгузника по-настоящему зовут Мервин Хилл, но один раз мы переодевались на физкультуру, он стянул штаны, и мы увидели, что на нем надет подгузник. Ему тогда было лет девять. Грант Бёрч начал его звать Подгузником, и уже много лет его никто не зовет настоящим именем. Проще поменять глазные яблоки, чем кличку.
Короче, Подгузник качал на сгибе локтя и поглаживал что-то пушистое, лунно-серое.
Было ницьё, стало моё. Кто насёл белёт себе!
Привет, Подгузник. Что это у тебя там?
У Подгузника все зубы в каких-то пятнах.
Не показу!
Ну ладно тебе. Мне-то покажи.
Кит кит забормотал Подгузник.
«Кит-кэт»? Батончик?
Подгузник приоткрыл голову спящего котенка:
Китька! Была ницья, стала моя.
Ух ты. Кошка. Где ты ее нашел?
У озела. Лано-лано утлом, когда есё никто не плисёл. Я ее сплятал, пока все иглали. Сплятал в колобке.
А почему ты никому не показал?
Бэлч, и Ледмалли, и Свиньялд у меня бы ее отоблали! Вот посему! Я ее сплятал. А тепель велнулся.
Подгузник иногда выкидывает фортели.
Она как-то тихо сидит, а?
Подгузник молча гладил кошку.
Мерв, ну можно я ее подержу?
Только никому ни слова! Тогда я тебе лазлешу ее погладить. Только сними пелчатки. Они колючие.
Я снял вратарские перчатки и потянулся к котенку.