Я даже удивился, взяв письмо в руки, милорд, — вид его не имеет ничего общего с тем, кто его доставил!
— А ты не спросил этого мальчишку, кто его прислал?
Графу известна была дотошность Баркера; ничто в доме не могло укрыться от его взгляда.
— Естественно, милорд, — с достоинством ответил дворецкий, — я счел своим долгом задать пальчику несколько вопросов.
— И что же он тебе ответил? — поинтересовался граф.
— Он сообщил мне, милорд, что леди дала ему монетку за то, чтобы он отнес вам это письмо. Это из тех мальчишек, что вечно вертятся тут, на площади, милорд, и всегда готовы подержать лошадь или передать кому-нибудь записку за небольшое вознаграждение.»— И это все, что он сказал тебе?
— Все, милорд.
Кладя письмо на место, граф подумал, что смешно было бы с его стороны попадаться на такую удочку и встречаться с незнакомкой, которая пишет подобные записки, а если он все-таки поддастся, то, без сомнения, обнаружит, что это просто новый способ облегчить его кошелек.
Тем не менее, поднявшись к себе и оставив письма леди Женевьевы лежать нераспечатанными на письменном столе, он знал, что сколько бы ни смеялся над собой, коря за неумеренное любопытство, он обязательно будет на южной стороне моста через Серпентин завтра, в девять часов утра!
Граф лег спать позже, чем собирался, так как на обеде у Девонширов его втянули в бесконечный спор о политике, который затянулся до утра.
Он был поэтому слегка не в духе, когда камердинер разбудил его, как обычно, в восемь часов утра; он чувствовал себя невыспавшимся и разбитым.
В спальне перед камином для него уже была приготовлена ванна. Графу не хотелось, чтобы вода остыла, поэтому он подавил в себе желание снова откинуться на подушки и быстро встал.
Через двадцать минут он спустился к завтраку, придирчиво осматривая длинный ряд серебряных блюд, расставленных на столе.
Заглянув в каждое, он приказал Баркеру подать ему почки в сметанном соусе и сел за стол.
Когда принесли почки, он отослал их обратно и потребовал баранью отбивную.
Поев, граф почувствовал себя лучше и решил, что причина необычного для него плохого самочувствия заключалась в том, что у Девонширов вчера было слишком жарко, а брэнди, который подавали у герцога, был не слишком высокого качества.
Как он и говорил своему другу лорду Яксли, граф редко употреблял спиртное, и хотя прошлой ночью его ни в коем случае нельзя было бы назвать пьяным и он сохранял абсолютную трезвость мысли, все же он то и дело потягивал брэнди, почти до рассвета беседуя с другими гостями герцога.
В результате он долго не мог заснуть ночью, а если прибавить к тому вчерашнее утомительное возвращение из Ньюмаркета, то станет понятным, отчего сегодня утром он чувствовал себя таким разбитым.
Граф решил, что ему необходимо подышать воздухом, и, выйдя из дому, увидел, что вороной жеребец, которого он только на прошлой неделе купил у торговца лошадьми, уже стоит оседланный, ожидая его.
Внезапно граф почувствовал, что и головная боль, и хандра исчезли, словно растаяли в лучах по-весеннему теплого утреннего солнца.
Жеребец был великолепен! Это не подлежало сомнению!
Мускулы его перекатывались под гладкой, лоснящейся кожей; он нетерпеливо встряхивал головой и взвивался на дыбы; граф своим наметанным глазом сразу заметил, что этот конь стоит любых усилий, какие придется затратить на то, чтобы объездить и выдрессировать его.
Два грума выбивались из сил, стараясь удержать жеребца на месте; они с трудом сдерживали его, давая возможность графу вскочить в седло.
Конь брыкался, яростно взвиваясь на дыбы, и графу стоило немалых усилий заставить его слушаться Наконец они тронулись вниз по Пикадилли, и еще прежде, чем они достигли Гайд-Парка, граф с чувством удовлетворения и торжества понял, что и на этот раз он оказался хозяином положения, укротив буйный нрав непокорного животного.