Броган повернулся к гвардейцу, и тот стремительно поклонился.
— Да здравствует король!
Броган поправил плащ.
— Ты слегка опоздал.
Солдат кашлянул и, набиравшись мужества, спросил:
— Сэр?
— Король, — сообщил Броган, поглаживая усы, — оказался не тем, за кого мы, любящие подданные, его принимали. За грехи свои он сожжен. А теперь позаботься о моем коне.
Жестом он подозвал второго гвардейца.
— Скажи поварам, что я голоден. И добавь, что очень не люблю ждать.
Гвардеец, поклонившись, ушел, а Броган перевел взгляд на человека, который еще сидел на коне.
— Гальтеро.
Конь сделал шажок вперед. Алый плащ всадника даже не колыхнулся в безветренном воздухе.
— Возьми половину людей и приведи ее ко мне. Поем, а потом буду ее судить.
Костлявыми пальцами Броган задумчиво погладил футляр, висящий на поясе. Скоро он добавит к своей коллекции самый главный трофей. При этой мысли генерал зловеще ухмыльнулся. Улыбка изогнула старый шрам в углу рта, но не затронула глаз Брогана. Слава основоположника торжества морали будет принадлежать ему.
— Лунетта.
Сестра не сводила глаз с дворца Исповедниц, и ее лохмотья тряслись, потому что она отчаянно чесалась.
— Лунетта!
Она наконец услышала его и вздрогнула.
— Да, господин генерал?
Броган откинул назад алый плащ и поправил пояс, служивший символом его ранга.
— Пойдем-ка со мной, позавтракаем вместе. Нам надо поговорить. Я расскажу тебе сон, который приснился мне прошлой ночью.
Ее глаза восторженно округлились:
— Еще один, господин генерал? Ой, как я хочу услышать! Вы оказываете мне большую честь.
— Вот именно.
Броган пошел через двойные деревянные ворота во внутренние покои дворца. Сестра следовала за ним.
— Нам есть о чем поговорить. Ты ведь будешь внимательно слушать, не так ли, Лунетта?
Сестра шла за ним по пятам.
— Да, господин генерал. Как всегда.
У окна с тяжелой синей драпировкой Броган остановился.
Вынув кинжал, он отрезал от занавеса длинную полосу вместе с золотой канвой. Облизнув губы, Лунетта раскачивалась, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. Броган улыбнулся:
— Красотулечка для тебя, Лунетта.
Глаза ее засияли. Она засуетилась, прилаживая полоску ткани то к одному месту, то к другому в поисках лучшего сочетания, и захихикала от удовольствия.
— Спасибо, господин генерал. Она быть очень красивая.
Броган зашагал дальше, и Лунетта поспешила за ним. Вдоль стен висели портреты царственных особ, под ногами шуршали дорогие ковры. Арочные двери были обрамлены позолоченными косяками. Алый плащ отражался в бесчисленных зеркалах.
Слуга в коричнево-белой ливрее, склонившись, указал генералу путь в обеденный зал и сам пошел впереди, то и дело оглядываясь и кланяясь своим спутникам.
Тобиас Броган вряд ли был способен испугать кого-то своим ростом и силой, но прислуга, гвардейцы и полуодетые чиновники, столпившиеся в коридоре, бледнели, завидев его. Его, господина генерала, предводителя Защитников Паствы.
По его слову грешников сжигали, независимо от того, были они нищими или воинами, или знатными господами. Хоть королями.
Глава 5
Сестра Верна как зачарованная смотрела на яркое пламя, которое, извиваясь в танце, разноцветными языками взметалось к небесам. Жар был велик, и, если бы не защитные щиты, огонь наверняка опалил бы людей. Огромное кровавое солнце наполовину выплыло из-за горизонта, затмевая собой погребальный костер. Другие сестры еще всхлипывали, но сестра Верна стояла с сухими глазами. Все слезы она уже выплакала.
Кроме одной сестры и одного мальчика-воспитанника, призванных символически охранять Дворец, и, разумеется, утратившей разум сестры Симоны, которую заперли в пустой комнате, защищенной заклинаниями, весь Дворец Пророков собрался здесь, на холме над Танимурой, — около сотни воспитанников и вдвое больше сестер Света и послушниц. Но несмотря на такое количество людей, каждый чувствовал себя глубоко одиноким и стоял, погрузившись в молитвы. Во время погребальной церемонии, по традиции, все хранили молчание.
После ночного бдения над телами усопших у сестры Верны разламывалась спина. От заката до рассвета обитатели Дворца сообща поддерживали над мертвыми силовой щит и возносили молитвы. При этом по всему городу, не затихая ни на мгновение, гремели барабаны, и к рассвету сестра Верна готова была на всю жизнь возненавидеть этот инструмент.
С первым лучом солнца щит был снят, и каждый направил силу своего Хань на возжигание погребального костра. Языки пламени, рожденного магией, взлетели вверх, охватив поленья и два закутанных в саван тела: одно маленькое и плотное, другое — длинное и худое.
Пришлось перерыть все библиотеку, чтобы выяснить, как проводить церемонию — никто из ныне живущих никогда не принимал участия в погребении. Сей ритуал не проводился почти восемьсот лет — семьсот девяносто один год, если говорить точно. Со дня смерти предыдущей аббатисы.
Как удалось выяснить из древних книг, только душа аббатисы должна уйти под защиту Создателя в священной церемонии похорон, но в виде исключения сестры решили даровать такую же привилегию тому, кто так мужественно боролся за ее жизнь. В книгах говорилось, что такое решение может быть принято лишь при условии полного единогласия, и пришлось немало потрудиться, чтобы добиться этого.
По обычаю, когда солнце поднялось над горизонтом, поток Хань прекратился. Лишившись волшебной поддержки, погребальный костер угас, и на зеленом холме остались лишь пепел и пара обугленных бревен. Последняя струйка дыма взлетела ввысь и исчезла в светлеющем небе.
Серый пепел — все, что осталось в мире живых от аббатисы Аннелины и пророка Натана. Все кончилось.
Сестры молча начали расходиться — одни в одиночестве, другие вели, приобняв за плечи, мальчика или послушницу. Словно потерянные души, они брели вниз, к городу и Дворцу Пророков, возвращаясь в дом, где не было больше матери. Целуя кольцо на пальце, сестра Верна вдруг подумала, что со смертью пророка они в некотором роде остались и без отца.
Сложив на груди руки, она отсутствующим взглядом смотрела вслед уходящим. Ей так и не удалось помириться с аббатисой — и теперь уже никогда не удастся. Аннелина использовала ее — а потом унизила и разжаловала в послушницы только за то, что она, сестра Верна, выполняла свой долг и следовала приказам. Хотя Верна знала, что аббатиса сделала то, что должно было быть сделано ради общего блага, ей все равно было больно сознавать, что Аннелина просто использовала ее верность. И выставила дурой.
После того как Улиция, сестра Тьмы, ранила аббатису, Аннелина до самой смерти, все три недели, не приходила в сознание, и у сестры Верны не было возможности поговорить с ней. Только Натан, который делал все, чтобы исцелить аббатису, имел право входить в ее покои. Но в конечном итоге он потерпел поражение. И это стоило ему жизни. Хотя Натан всегда был на вид очень крепким, напряжение этих дней оказалось слишком велико даже для него. В конце концов, ему почти тысяча лет. И за те двадцать лет, что сестра Верна провела в поисках Ричарда, которого все-таки привела во Дворец, он тоже не помолодел.
Вспомнив о Ричарде, Верна улыбнулась. Она без него скучала. Искатель бывал порою несносен, но ведь он тоже стал жертвой планов аббатисы — хотя потом смирился и не держал на Аннелину зла.
У Верны сжалось сердце при мысли о том, что Кэлен, возлюбленная Ричарда, скорее всего умерла, как и было сказано в том ужасном пророчестве. Впрочем, в душе она надеялась, что этого все-таки не произошло. Аббатиса была женщиной весьма решительной и, хотя манипулировала многими людьми, делала это ради всех чад Создателя, а не для того, чтобы удовлетворить личные притязания.
— У тебя сердитый вид, сестра Верна.
Обернувшись, Верна увидела молодого волшебника Уоррена. Он стоял, засунув руки в широкие, расшитые серебром рукава темно-лилового балахона. Посмотрев по сторонам, она вдруг поняла, что они с Уорреном остались на холме вдвоем. Остальные темными точками едва виднелись вдали.
— Возможно, так и есть, Уоррен.
— Почему же, сестра?
Верна разгладила складки юбки.
— Возможно, я злюсь на себя. — Кутаясь в голубую шаль, она подумала, что лучше сменить тему. — Ты еще так юн — я имею в виду уровень твоего обучения, — что мне до сих пор не привычно видеть тебя без Рада-Хань.
Уоррен коснулся шеи в том месте, где раньше был ошейник, который он проносил большую часть своей жизни.
— Юн по меркам тех, кто живет под заклятием Дворца, но вряд ли другие назовут меня молодым. Мне сто пятьдесят лет, сестра. Еще раз прими мою благодарность за то, что сняла с меня Рада-Хань. — Уоррен отбросил со лба прядь светлых волос. — Похоже, за последние месяцы весь мир перевернулся вверх тормашками.