Я замолчал. Мы просидели так минут пять. Потом Генка покашлял и снова включил скорость.
Ну что, поехали? сказал он. Чего теперь сидеть? Серегу искать надо.
В детстве часто дерешься с друзьями. Сцепишься с кем-нибудь в подъезде и стукаешь его головой об ступеньки. А наверху соседи ключами бренчат.
Не потому, что ты его ненавидишь, а потому, что он всегда рядом. Просто так получается.
Что вообще остается от детства? Сны, в которых ты подходишь к своему первому дому и пытаешься открыть дверь, зная, что там никого? И ты опять такой маленький, что до ручки не дотянуться. Запахи?
Или тот ужас в детском саду, когда все уснули, а ты просидел на своей раскладушке весь «тихий час», потому что вдруг понял, что когда-нибудь ты умрешь? Насовсем. И пододеяльник от этого весь превратился в комок и стал липким. И потом тебя вырвало во время полдника, потому что нельзя пить теплый кефир после таких открытий. А воспитательница сказала: возьми тряпку и сам убирай, никто не будет за тобой тут вылизывать, надо же, какой неопрятный мальчик. И тебя вырвало еще раз. Потому что тебе было всего четыре года. И это не самый лучший возраст для того, чтобы встретить женщину, которой нет никакого дела до твоей смерти. Но ты все убрал.
Короче, неясно что остается от детства.
На следующий день они не приехали. Ни Генка, ни Пашка. Даже не позвонил никто. Я сел в кресло и стал смотреть на детей. Марина с отцом ушли сразу же после завтрака.
А ты не пойдешь на работу? сказал Славка.
Нет, сказал я. У меня пока работы нет.
Хорошо. Он очень серьезно покачал головой. А то у папы с мамой всегда много работы, и они с нами не сидят.
А со мной уже не надо сидеть, сказала Наташка. Я скоро на фигурное катание пойду.
Ты карандаш неправильно держишь, сказал я Славке. Давай я тебе покажу, как надо.
А ты умеешь? Он недоверчиво посмотрел на меня. А то бумаги совсем нет. У мамы есть целая пачка, но она ругается. А Елена Викторовна сказала всем на урок белочку принести. Ты умеешь?
У него в голосе зазвучала надежда. Замолчал и уставился на меня.
Не знаю. Давай попробуем. Только лучше рисовать на полу. Я люблю рисовать лежа.
Он с готовностью сполз со стула.
Я тоже люблю на полу. А как лежа рисуют?
Вот так. Ложишься на живот и рисуешь. Понял?
Наташка подняла голову от своих уроков и смотрела на нас.
Вот так, сказал я. Ложишься и потом рисуешь.
Через минуту он выхватил у меня листок, вскочил с места и бросился к сестре.
Смотри, Наташка! Смотри, как он нарисовал!
Она встала из-за стола, подошла ко мне и тоже опустилась на пол.
А Барби можешь нарисовать?
Я хочу покемона! закричал Славка. Нарисуй покемона!
Я пожал плечами.
Не знаю, кто такой покемон.
Наташка сказала:
Нарисуй Барби.
Потом они попросили Снежную Королеву. Потом ежа. Потом Бритни Спирс и черепашек-ниндзя. Когда кончилась бумага, Славка убежал в комнату к Марине. Вернувшись, он на секунду застыл на пороге, потом подбежал ко мне, протянул целую пачку бумаги и видеокассету, поднялся на цыпочки, закрыл глаза и выдохнул:
Я хочу покемонов. Всех!
Мы смотрели мультики, и я рисовал. Наташка со Славкой то и дело бегали на кухню и таскали оттуда чипсы, кока-колу, конфеты и сыр. Часа через два весь пол был устлан бумагами и завален едой. Когда кончились мультики, я рисовал уже просто так. Дети смотрели на мои рисунки и старались угадать, что у меня получается. Славка почти всегда угадывал первым.
Бегемот! кричал он, и Наташка огорченно вздыхала. Страус! Яйцо! Подводная лодка!
Чтобы Наташке не было так обидно, я начал рисовать то, что любят девочки.
Это, наверное, пудель, говорила она. А это сиамская кошечка. А это учительница, потому что у нее в руке есть указка. Это, наверное, стюардесса. А это я не знаю кто. У нее какая-то странная шапочка.
Чтобы Наташке не было так обидно, я начал рисовать то, что любят девочки.
Это, наверное, пудель, говорила она. А это сиамская кошечка. А это учительница, потому что у нее в руке есть указка. Это, наверное, стюардесса. А это я не знаю кто. У нее какая-то странная шапочка.
Кто это? сказал Славка, когда я закончил рисовать. Мы сдаемся. Скажи, все равно никто не угадает.
Это операционная сестра, сказал я. Ее зовут Анна Николаевна.
А что такое операционная сестра? спросил Славка, но в это время в коридоре щелкнул замок, и на пороге появилась Марина.
Она в изумлении оглядела усыпанную белыми листами комнату, разбросанные остатки еды, нас, сидящих на полу и глядящих на нее снизу, помолчала еще несколько секунд и наконец сказала:
Плакал мой обед. А уроки-то хоть кто-нибудь сделал?
Когда немного прибрались, Марина сказала, что у Славки сегодня «Веселые старты». А ей надо бежать в редакцию, потому что приехал какой-то американский журналист.
«New York times». Знаешь эту газету? Мне обязательно надо с ним поговорить.
Я сказал, что не знаю, но могу отвести Славку вместо нее. Все равно Генка с Пашкой так и не появились.
Мне не трудно. Расскажи только, куда надо идти.
Пока у него был урок рисования, я сидел на скамеечке возле школы и смотрел на людей. После обеда стало светить солнце, и снег, который шел последние два дня, быстро растаял. Те, кто опоздал на урок, бежали прямо по лужам. Некоторые поднимали голову и тогда замечали меня. Лучше бы они смотрели себе под ноги, дома потом не досталось бы за ботинки.