— Силой ничего брать нельзя.
Глава двадцатая
КАЛЁНАЯ СТРЕЛА
— Ты на меня не серчай! — говорил Антипа. — Я от людей добра-то немного видел, всё больше зло. И никаких у меня обязанностей к людям не имеется.
Они сидели на поваленной осине. Петька только что отдал старику книгу, и тот говорил растерянно, словно убеждал самого себя.
— Сам посуди. Все мои прадеды двести лет в болоте от людей прятались. А ведь не воры, не разбойники! Одного только хотели — воли. А их за это в тюрьмы и в рудники, и в Сибирь! А эти вот пришли, поджигатели-то! Стариков, детишек невинных пожгли. Это как?
— Это фашисты! Понимаете, фашисты! Они не люди! По ним нельзя о людях судить!
— Те фашисты, эти царисты, а то и вовсе пятые-десятые… Все одинаковые!
— Неправда! Неправда! — доказывал Петька. — А дед Клава? Он детей всю войну прятал, жизнью рисковал!
— Пошли! — сказал охотник. — Сам-то ты небось меня рогатиной встретил. А барахольщиков-то чуток не пострелял? А?
— Так ведь это не со зла, а в защиту. А в скиту вообще, я думал, волки забежали…
— Пойдем! Нам ещё двадцать третий участок надо посмотреть. Что-то вчера там двое городских шныряли, не учинили бы беды какой!
Старик оттолкнулся палками и покатил под гору. Петька за ним.
Он бежал легко и сильно, выбрасывая вперёд палки, дышалось свободно, хвойный лесной запах бодрил.
— Замотал ты меня! — закричал Антипа. — Здоров ты на лыжах ходить. Становись первым, я отдохну.
Они поменялись местами. Теперь Петька шёл первым, а старый егерь бежал позади.
— Что, не любишь, когда на пятки наступают? — смеялся он. — А всё ж удивил ты меня с этой книгой! — прибавил он вдруг. — То вон как дрожал, а тут отдал! Удивительно…
— Ничего удивительного! — повернулся к нему Петька. — Это ж ваше!
— Да уж я и то гляжу, — примирительно сказал Антипа. — Хороший ты парень, Пётра. Я к тебе привык, знаешь…
Но в этот момент Петька ткнулся в какую-то проволоку грудью. Она сорвалась, резанула его по горлу. И в ту же секунду что-то свистнуло над головой мальчика. Падая, он услышал, как охнул Антипа. Когда Столбов вскочил, он увидел, что старик лежит навзничь. А из груди у него торчит, Петька не сразу понял что… Стрела? Что тут, индейцы? Большущая стрела, толщиной в два пальца с наконечником в мужскую ладонь, пробила ватник старика и глубоко вошла в грудь.
— Всё! — хрипло сказал Пророков. — Конец мне, Пётра!
— Что это? — испуганно выдохнул Петька.
— Самострел, — тяжело опуская веки, сказал охотник. — Браконьеры на лося ставили. Прощай, сынок!
— Антип Андреевич! Что вы! Антипа… — заголосил Петька, падая на колени. — Не умирайте! Не надо! Пожалуйста!
Он хотел вырвать стрелу, но вспомнил, что в «Трёх мушкетёрах», как только вытаскивали кинжал из груди раненого, так фонтаном била кровь и тот испускал дух.
— Что же делать? Что делать? — причитал он, ползая на коленях.
— Ничего! — прошептал старик. — Ступай, сынок. Волки доделают.
— Нет! — закричал Петька. — Потащу вас! Не дам помереть. Не дам!
Он стащил с Антипа лыжи, пошарил в кармане, нашёл два гвоздя, этого было мало. Тогда он вернулся к той проволоке, что приводила в движение самострел. Раздирая кожу на ладонях, отломал несколько кусков. Потом без сожаления сломал свои лыжи и обломки их укрепил на лыжах охотника. Получилась волокуша.
— Антипа Андреич, помаленечку давай переползай! Дорогой мой, давай!
Старик со стоном перевалился на эту волокушу.
— Не дам помереть, не дам! — приговаривал Петька, впрягаясь в проволочную лямку.
Старик был страшно тяжёлым, а снег глубоким. Петька, опираясь на лыжные палки, тянул и тянул вперёд. Он не помнил, сколько он шёл. Сердце у него колотилось где-то в ушах, голова раскалывалась от боли, а дышать было так трудно, словно он дышал огнём.