Он что твой Илья Муромец. На коня да палицу в руки. Только сейчас время палиц прошло. — И вдруг тракторист совершенно серьёзно, как к взрослому, обращаясь к Петьке, добавил: — Твой Антипа упёрся в прошлое и ничего, кроме него, видеть не хочет. Его бы воля — он бы и спички запретил — кремнем да кресалом огонь бы добывал.
«А он вроде и не спичками огонь в бане растапливал, а точно кремнем да кресалом…» — припомнил Петька.
- А так жить нельзя. Это вроде как машиной управлять да не на дорогу смотреть, а в зеркальце заднего обзора. Так и в кювет слететь недолго…
— Ничего, Антипа Пророков ещё нас всех переживёт. — Петька посмотрел на Катиного отца, и ему показалось, что тот похож на старого егеря. Такие же густые кудри, только русые, а не чёрные с проседью, такой же упрямый взгляд. Только лицо молодое, бритое.
— Нельзя жить одним прошлым, твёрдо сказал тракторист. Твой вот Антипа на лыжах бегает, а ему мотосани предлагали — не взял! Бензопилу давали — не взял. Вот и корячится по лесам на лыжах да с топором.
— Ваши мотосани громче трактора громыхают, всё зверьё разбежится, — сказал Петька.
— Не разбежится. Погрохотал полчаса и уехал. А так трое суток в одном месте топором стучит, вот тут-то оно и разбегается. Жизнь — она на месте не стоит, и худо, если человек от неё отстаёт.
— Ну так чего ж! Давай всё ломай! Круши! Заводи новую жизнь.
— Зачем ломать! — ответил спокойно тракторист. — Разбираться надо — всё хорошее оставить, а худое долой. Вон у нас избы — что раньше строили, что теперь, потому польза, опытом выработано. Была изба и осталась. А лучина — шабаш. Нет лучины. Электричество теперь.
— Живой-то огонь красивее… — не уступал Столбов.
— Чего? — Тракторист даже руль отпустил. — А ты жил при этом живом-то огне? Вот то-то, что нет… А я в войну при лучине насиделся, так пропади она пропадом. Горит, проклятая, быстро. От «живого-то огня» угар, копоть, а свету никакого… Нет уж, ну её к бесу. Погоди, у меня тут кормушечка прилажена.
Они вышли из машины, по еле заметной тропке пробрались на небольшую полянку.
— Смотри, — прошептал взрослый.
А смотреть было на что. На высокой берёзе, совершенно запушённой инеем, словно малиновые яблоки, сидели снегири. Их было больше десятка. Они тоненько посвистывали и степенно клевали развешенные повсюду гроздья рябины. Тут же сновали желтогрудые синицы, а чуть поодаль исследовал дерево красноголовый дятел. Он чем-то напоминал начальника станции в красной фуражке. Деловито и важно ходил он по дереву и выбивал звонкую дробь крепким носом.
— Лет пять уж тут им столовую устраиваю. Выходи. Птицы меня знают, не боятся. Только движений резких не делай.
Птицы и правда не собирались улетать. Наоборот. Синицы стали кружить над людьми и норовили вырвать из рук корм.
— Когда-нибудь всё так будет, — сказал тракторист, когда они вернулись к машине. — Будут люди и звери вместе жить и друг другу не мешать. А природа будет не дикая, а культурная… И голодных на земле не будет, и леса останутся, и поля и болота тоже, чтобы рекам основание давали… Только для этого техника нужна. Сейчас с одним топором много не наработаешь.
Глава девятнадцатая
МИР ДОБРОМ ДЕРЖИТСЯ
Удивительно, как стало Петьке времени не хватать! Подымался он теперь вместе с дедом и не успевал умыться, как приходил кто-нибудь из соседей или бригадир.
— Клавдий Потапыч, — говорил он, снимая каракулевую ушанку с лысой головы, — сделай милость. С парнишкой своим двумя санями сгоняйте на станцию. Там, вишь ты, трубки керамические привезли для мелиорации. А у нас послать некого.
И катили они с дедом на станцию. Не успевали погрузить эти короткие, тяжёлые, как кирпичи, трубки и накормить лошадей, как приходил Катин отец.