И что же?
Все обошлось. У меня, если хотите знать, проколы не часты!
«Хвастушка, с нежностью подумала Асмик. Ах, какой же ты хвастушка!»
Посмотрела на его лицо, хорошо освещенное лампой, на сильные пальцы, небрежно постукивающие по столу, мысленно обругала себя:
«Нашла от чего растрогаться! Если бы бабушка такое услыхала!»
Представила себе бабушкины непримиримые глаза и словно бы услышала низкий, чуть хрипловатый голос: «А вы, молодой человек, чрезмерно самоуверенны, что, как известно, ведет к тягчайшим жизненным поражениям».
Вы слушаете меня? спросил Володя.
Да, конечно.
Ну так вот. Представляете себе положеньице? Больной, само собой, поправился, все в порядке, а коллега мой на меня ни с того ни с сего в обиде. И не глядит даже в мою сторону. Я сперва было подивился, а потом понял.
Что же вы поняли?
Да все то же, что говорил. Есть люди, которые не в силах простить добро к себе. Просто не могут забыть и потому даже, случается, мстят за это. Знаете, есть такая турецкая, что ли, поговорка: «За что ты мне делаешь зло? Я же тебе ничего доброго не сотворил!»
Глупая поговорка, решительно оборвала Асмик. Глупая и такая какая-то человеконенавистническая.
Может быть, согласился Володя. Однако и такое существует в жизни.
Допустим.
Володя осушил свою рюмку.
Почему вы не пьете?
Не хочется.
Тогда я за ваше здоровье.
Он налил себе еще.
Я вас насквозь вижу, вы все равно, несмотря ни на что, будете сеять это самое, которое доброе и к тому же вечное.
Пусть так.
Он расхохотался.
Чудачка вы все-таки. Так и хочется сказать: «А ну, гражданочка, поправьте нимб, малость набок съехал»
Он стал часто приходить к ней. Сидели, ужинали, порой молчали, порой говорили о всякой всячине.
Он раскрывался не сразу, постепенно, но ей казалось, он все больше привыкает к ней.
Однако ей многое в нем не нравилось. Она не старалась сочинить его, представить себе другим, чем он был. Она видела все то, что в нем почему-либо не нравилось, не могло нравиться ей, и все равно любила его.
Однажды он сидел у нее. За окном шумел дождь, и, как и обычно в дождь, теплая, освещенная ярким светом комната казалась особенно уютной и теплой.
Люблю дождь, сказал Володя. А вы?
Как-то не думала об этом.
А я люблю. И солнце люблю. Я, между прочим, все принимаю. Вот когда солнце светит, мне иногда петь хочется. Вот так вот, во все горло. А когда слякоть, сырость на улице, то я начинаю ко всем придираться, на меня что-то находит, и я чертовски злой становлюсь, так на меня всякая осенняя гадость действует
Улыбнулся, ожидая ее ответной улыбки. Но лицо Асмик оставалось серьезным.
И он сразу же нахохлился.
Почему вы молчите?
Мне кажется, сказала Асмик, вы не просто живете, как все мы, смертные, а то и дело констатируете свои чувствования.
Что это значит? несколько высокомерно спросил Володя.
Вы все время прислушиваетесь к своим ощущениям: каково вам, как вы относитесь к людям, или к обстоятельствам, или к явлениям природы. Думаете, как они действуют на вас, вызывают ли положительные или отрицательные эмоции
Ну и что же? нетерпеливо перебил ее Володя.
Да ничего. Просто вы эгоист, сказала Асмик. Даже эгоцентрик.
Вот как, заметил Володя. Неужели?
Вы сами знаете, это правда.
Я никому ничего плохого не делаю, сказал Володя.
И хорошего тоже не делаете.
Откуда вы знаете?
Мне кажется.
Она посмотрела на его сердитое лицо.
А эгоистам, наверно, трудно живется. Правда?
Возможно. А что, альтруистом выгоднее быть?
Возможно. А что, альтруистом выгоднее быть?
Я не пробовала быть эгоистом, ответила Асмик.
Все-таки?
Все-таки, наверно, мне легче, чем вам. Значительно легче.
Он хотел сказать что-то, может быть уязвить ее, но в это время Асмик позвали к телефону.
Она вернулась спустя несколько минут. Вернулась вся погасшая, словно бы разом постаревшая на добрый десяток лет.
Володя удивленно взглянул на нее:
Случилось что?
Из больницы звонили, сказала Асмик. Фомичева умерла.
Кто это?
Моя больная Она уже давно болела Лимфогранулематоз
Он налил боржом в стакан.
Выпейте, успокойтесь. Вы же давно знали.
И вдруг Асмик не выдержала, зарыдала, сотрясаясь всем телом.
До сих пор Асмик все еще никак не могла привыкнуть к этому переходу, который ей приходилось наблюдать так часто, от живого, исполненного желаний и чувств, к мертвой, совершенной неподвижности.
Другие врачи привыкали, а она не могла.
Володя в изумлении смотрел на нее, а она все стояла, отвернувшись от него, и хотела и не могла удержаться, чтобы не плакать.
Хватит, сказал Володя. Сколько можно? Ну, перестаньте
Асмик повернула к нему залитое слезами лицо.
Уйдите, сказала, не глядя на него. Я хочу побыть одна
Володя пожал плечами, но послушно ушел, испытывая в душе облегчение: не выносил женских слез.
Асмик задумала познакомить Володю со своими друзьями. Как-то привела его к Михаилу Васильевичу.
Кроме них троих там была еще Туся.
Володя был не в настроении, молча катал хлебные шарики, откровенно зевал.
Туся удивленно переводила взгляд с него на Асмик. Все никак не могла понять, что же их связывает.
По привычке красивой, избалованной мужским вниманием женщины она даже попробовала пококетничать с ним.