У тебя же нет телефона, бросила через плечо Асмик и помчалась догонять троллейбус.
Спустя час она позвонила Михаилу Васильевичу, отцу Сережки.
Ах, Асмик, сказал он. Креста на тебе нет.
Что ж поделать, виновато ответила она. Дежурство
А дежурство было и в самом деле беспокойным. В седьмой палате лежали три женщины после операции, всех троих оперировали примерно в одно время, и теперь, когда уже кончилось действие эфира, они громко стонали и все время звали к себе то дежурную сестру, то врача.
В четыре часа утра привезли молодую женщину с грудным ребенком. У женщины случился перекрут кисты, ее надо было срочно оперировать, а ребенок был пятимесячный, и женщина через силу покормила его, и ее отправили прямехонько в операционную, а ребенка в специальное отделение для детей.
Работала Асмик, как обычно, без спешки. Поверх белой марли, прикрывавшей лицо, сверкали ее глаза, и, повинуясь глазам Асмик, понимая каждый ее взгляд, операционная сестра быстро и точно подавала ей то скальпель, то кровоостанавливающие зажимы.
У молодой женщины было великолепное тело белое, упругое, с превосходной мускулатурой, с хорошо развитым брюшным прессом: просто обидно было уродовать такой скульптурный живот продольным швом, и Асмик постаралась сделала косметический шов, тонкий и ровный, который со временем станет совсем незаметным, по Пфаненштилю.
Это заняло больше времени, зато когда-нибудь молодая женщина вспомнит ее добрым словом за такой шов
Асмик стояла у раковины, сняв перчатки, мыла руки и напевала что-то веселое: сама собой была довольна.
В больнице про нее говорили: она умирает и выздоравливает с каждым своим больным. И сама Асмик считала точнее не скажешь!
Она натянула сползшую простыню, провела холодной от умывания рукой по горячему лбу женщины.
Вот бедняга, надо же так, перекрут кисты, а тут еще корми ребенка!
В коридоре, у окна, лежала Фомичева, старая работница с шелкоткацкой фабрики, высохшая и желтая, словно ветка осенью.
Асмик присела на ее кровать, взяла в обе ладони легкую, как палочка, руку. Посмотрела в серые, полузакрытые глаза.
Грудь Фомичевой на ней можно было пересчитать все ребра тяжело вздымалась, в горле все время что-то клокотало.
Мимо пробежала сестра, бросила жалостно через плечо:
Все еще мучается!
Подожди, остановила ее Асмик. Дай понтапон.
Фомичева что-то пролепетала. Асмик склонилась низко к ее губам.
Все, услышала Асмик. Все, все
Ничего не все, сказала Асмик. Тоже мне выдумала, все. Сейчас заснешь, долго будешь спать, а проснешься, мы тебе апельсин дадим. Хочешь апельсин?
Хочу, прошелестела Фомичева. Слабое подобие улыбки мелькнуло на ее костлявом, обтянутом кожей лице.
Сестра взяла руку Фомичевой, отыскивая место, куда бы уколоть. Сомневаясь, покачала головой:
Все исколото.
Найдешь, сказала Асмик.
Она не отошла от Фомичевой, пока та не заснула. Дыхание стало ровнее, но в горле все время что-то клокотало, будто там билась, не утихая, раненная насмерть птица.
До чего мучается, бедная, сердобольно сказала сестра. Хоть бы скорее уж
Асмик сверкнула на нее черным глазом:
Это не твое дело!
В восемь утра кончилось дежурство Асмик. Она составила рапортичку отчет о прошедшей ночи, потом отправилась в кабинет заведующего отделением: там происходила обычная утренняя конференция врачей.
Потом ее вызвали в местком, попросили поехать в Мытищинскую больницу сделать доклад о современных методах хирургии.
Хорошо, согласилась Асмик. Когда надо ехать?
Вас ждут к трем часам, сказали ей.
Тогда у меня еще уйма времени, обрадовалась Асмик. Успею хорошенько выспаться!
Внизу гардеробщик Василий Тимофеевич, которого все запросто звали дядя Вася, с поклоном подал ей пальто.
Вроде нынче не ваше дежурство, Асмик Арутюновна
Ну и что с того? спросила Асмик.
Не иначе опять за кого-нибудь стараетесь, сказал дядя Вася. А люди вашей простотой на свой лад пользуются.
Асмик хотелось спать, но в больнице был установлен свой ритуал хотя бы пять минут побеседовать с дядей Васей.
Дядя Вася преклонялся перед медициной и, может быть, потому любил всех врачей. Всех до одного. Но больше всех любил Асмик.
Каждый раз он уверял ее:
До чего же вы на мою покойную жену схожи!
Такая же толстая была? посмеивалась Асмик.
Такая же душевная, серьезно отвечал дядя Вася, дипломатично обходя вопрос наружности.
И на этот раз Асмик, хотя и спешила домой, не могла не остановиться, не поговорить с дядей Васей о трудностях жизни, о всевозможных сложных болезнях и, само собой, о проделанной ночью операции.
Подошел Володя Горностаев, спросил:
Вы домой?
Пожалуй, ответила Асмик и зевнула: очень хотелось спать.
Сейчас оденусь, пойдем вместе, сказал Володя.
Он надевал пальто, а дядя Вася, неодобрительно проводив его взглядом, шепнул Асмик:
Вы, говорят, больную у него выходили?
Асмик протянула ему руку:
Будьте здоровы
Володя вышел вслед за ней.
Почему вы не попрощались с ним? спросила Асмик.
С кем? невнимательно спросил Володя.
С дядей Васей.
Он пренебрежительно поднял брови.
Я занят своими мыслями.
Что же это за мысли?
Разные. А вы что, не любите думать? Или не привыкли?