Через шесть минут, испуганно проговорила проводница. Совсем забыла
Асмик и Восковатов вышли на перрон, глядя на бабушку, стоявшую у окна. Бабушка громким басом приказывала Восковатову проводить девочку, то бишь Асмик, хотя бы до метро.
Асмик отвернулась, быстро вытерла глаза. В каждом расставании, даже в самом коротком, заключено зерно горечи. Ведь и короткое прощание может обернуться вечной разлукой, и тогда слово, сказанное наспех, и торопливый взгляд, и улыбка уже обретут в памяти иное, глубокое, ничем не изгладимое значение.
И Асмик с жадностью и неистребимой нежностью и любовью к бабушке смотрела на ее лицо, на худые руки, на седые, чуть колеблемые легким ветром коротко стриженные волосы.
До свидания, бабушка. До свидания, до скорой встречи!
Поезд тронулся. Перебивая стук колес, послышался уже ставший знакомым лай Ленивца. В окне заметался белый платок. Бабушка долго махала им, до тех пор, пока поезд не скрылся вдали.
Асмик обернулась к Восковатову. Старик задумчиво смотрел вслед поезду.
Странное дело, сказал он. Когда-то мне думалось, что она играет в оригиналку и сама втянулась в эту игру и уже не может иначе.
Она не умеет играть, несколько высокомерно ответила Асмик.
Теперь я это тоже понял, сказал он. Ведь это поистине великой души человек. Вы даже сами не понимаете, какая душа в этом хрупком теле!
Понимаю, ответила Асмик. Почему вы думаете, что я не могу понять?
10
Асмик получила у портнихи черное платье и по привычке начала дома сама перешивать его.
Она отпустила подол, заложила на талии складочку и пришила вместо английского другой воротничок кружевной, кремового цвета.
Эти кружева хранились у нее с незапамятных времен, она гордо говорила о них: «старинный валансьен» и решительно не знала, куда их приспособить. Но вот час настал и она приспособила.
Потом примерила платье. В зеркале отражались ее красные, всегда как бы с мороза щеки, курчавые волосы, блестящие, словно смородина после дождя, глаза.
Потом примерила платье. В зеркале отражались ее красные, всегда как бы с мороза щеки, курчавые волосы, блестящие, словно смородина после дождя, глаза.
Асмик обычно говорила:
Невнимательные люди считают, что у меня черные глаза, а на самом деле темно-карие.
Она разгладила на себе платье обеими руками.
«Если бы сбросить килограммов пятнадцать»
Она не любила унывать. Что ж, кому-то надо быть и толстым.
Вечером Асмик надела новое платье, нацепила огромные клипсы из черного стекла, которые ей бессовестно продали за агаты чистейшей воды, смочила волосы под краном и туго-натуго завязала марлей, чтобы лежали лучше.
Зазвонил телефон. Это была Туся.
Я готова, сказала Асмик. Сейчас наведу красоту, и все.
Где встретимся? спросила Туся.
У метро «Белорусская».
Хорошо, значит, ровно в семь.
Ровно в семь, подтвердила Асмик.
В половине седьмого к ней пришла хорошенькая светлоглазая Ляля Шутова, ординатор отделения. Лялины глаза казались совершенно светлыми: в них стояли, не проливаясь, крупные слезы. Она вынула из сумочки два билета.
Вот, пролепетала Ляля. Сегодня в консерватории «Реквием» Моцарта. И он меня ждет под Чайковским, а я
Голос ее оборвался. Пальчиком осторожно она смахнула слезы, сперва с одного глаза, потом с другого.
Кто тебя ждет? спросила Асмик. Сам Моцарт? Тот, который Амадей да еще Вольфганг?
Вы все шутите, несколько театрально произнесла Ляля.
Ну что там еще? уже серьезно спросила Асмик. Дежурство?
Ляля кивнула. По левой щеке ее поползла одинокая слезинка.
Асмик сняла марлю с волос, и они мгновенно встали торчком, словно обрадовались, что вырвались из плена.
Лялины глаза просияли.
Я знала, Асмик Арутюновна, вы не откажете мне
Через минуту Ляля уже улыбалась и весело щебетала о том, как она любит «Реквием», он такой грустный и торжественный, и Виталий тоже любит «Реквием», и он ждет ее у памятника Чайковскому и думает, наверно, она уже не придет, а она тут как тут, и как же все хорошо получилось.
Беги, сказала Асмик. Я буду к восьми
Озабоченно покосилась на часы, а когда подняла глаза, Ляли уже не было, словно растворилась в воздухе.
Теперь надо к Белорусскому, сказала сама себе Асмик. А оттуда в больницу.
Она сняла новое платье, надела вязаную кофточку и старую, блестевшую от долгой носки юбку.
Со вздохом облегчения освободила уши от клипсов.
Выйдя в коридор, постучала соседке.
Эмма Сигизмундовна, если кто будет звонить скажите, я в больнице на дежурстве.
Эмма Сигизмундовна приоткрыла дверь, скривила круглую кошачью мордочку.
У вас что ни день дежурство, дорогая моя, пропела она. А где же личная жизнь?
Все впереди, на ходу ответила Асмик и быстро сбежала с лестницы.
Туся ждала ее около старого входа в метро.
Завидев Асмик, она молча, укоризненно протянула ей руку, на которой блеснули часы: двадцать минут восьмого.
Знаю, знаю, отдуваясь, сказала Асмик. Я прибежала сказать, что не пойду.
Туся изумленно уставилась на нее:
Почему?
Дежурю.
Начинается, сказала Туся.
Вот так вот. Асмик распахнула воротник пальто, ей было жарко. Всем привет!
Сумасшедшая, сказала Туся. Так ты только для этого и прибежала сюда?