Всего за 100 руб. Купить полную версию
Тем более, «Бога нет раз ракета полетела».
Но два раза в год
Что ты творишь?! шептала Соня за перегородкой Ты думаешь, поднял воротник и тебя не узнают?! Ты думаешь, бирюльки тебя спасут Ты забыл, кто ты такой! Куда! За одно это слово они тебя сразу ненавидят больше. «Он должен» А дети? Какое продвижение? Какая будущность сын сиониста, не дай бог. Посмотри на ребенка такой больной. И ты хочешь оставить его без куска хлеба?
Но Яша, опуская пониже поля шляпы, говорил:
Ты ж понимаешь я должен. Хотя бы два раза в год. Ты ж понимаешь.
Разговор на этом заканчивался. Яша поднимал воротник и уходил, как выяснилось теперь, в синагогу, но не в ту, где был кукольный, а на Подол. Два раза в год. И бабушка ждала его, выглядывая в окно. И не ругалась, и не спрашивала ни о чем, когда он возвращался. Я не помню, садились ли старики пить чай, говорили или молчали, ложились ли спать раньше. Помню тишину.
Из послесловия
«Да, сказал дядя Саша, поглаживая, пробуя фактуру ткани, жмых, барак Чкалов, я помню
Папа нашел нас, и мы переехали в общежитие сельхозтехникума, на первый этаж, в маленькую восьмиметровую комнатушку. Две кровати, шифоньер. А главное печка. Это было счастье, люди жили в бараках, в холоде, а у нас была печка.
И вот однажды вечером стук в дверь. На пороге Маруся (Сонина сестра), с двумя малыми детьми. Стоят, замерзшие, плачут. Что такое? Получили ордер на вселение, как эвакуированные, на уплотнение, в один дом. Пришли, а хозяин на порог не пустил. А, жиды, говорит, пошли вон! И выгнал. Он здесь начальник, работает в милиции
А ордер показывали?
Я не успела. Он стал кричать
Хорошо, сказал Яша, разберемся.
И назавтра пошел к нему, с ордером, поговорить, объяснить. А тот снова, с порога «уплотнению не подлежу, жиды, сволочи»
Хорошо, сказал Яша. И в горкоме объяснил, что «эвакуация, как часть сталинского мобилизационного плана, есть закон военного времени, за невыполнение которого»
На второй день милиционера отправили на фронт. И Марусю с детьми вселили на освободившееся место.
И папа снова хлопотал, устраивал».
Злата
1
Обычно бабушка поправляет мне шарфик, если это зима, и говорит, чтобы идти не по лужам, если весна или осень, но сейчас май, почти лето, и мы с Яшей одеты, надели костюм и костюмчик, очень похожие, коричневые, только у Яши двубортный, зато у меня из чертовой кожи, и туфли в тон, только у Яши чешские, а у меня зато «Скороход», и всё похожее остальное, и галстук и галстучек, только у Яши с булавкой, а у меня так. И два носовых платка выстиранных и выглаженных, вручаемых Яше.
Цвай-пара! говорит Соня одобрительно, переводя взгляд то на меня, то на Яшу, и вдруг спохватывается, бежит на кухню и выносит нам по чашке компота на дорожку. И хотя мы уже одеты, но садимся и пьём. На третий день компот из сухофруктов это что-то с чем-то, даже без златыных коржиков, которые тут же и появляются. И мы оба пьём, пьём молча, сосредоточенно, чтобы не залиться.
Компот, между прочим, Соня тоже делает по златыному рецепту, где главное правильно выбрать груши-сушку обязательно цельные и чернослив, и большой сахарный изюм, и яблоки не замученные, лучше всего антоновку, и добавить лимонную цедру или сок, и настоящий мёд.
Да разве только компот? А холодное из петуха, а коржи с маком, а снежки? Кто научил? Злата. А подсинивать белые рубашки Яше, а вывешивать подушки на балконе в мороз? А утку в утятнице, а бурлящее жаркое в горшочках, а варенец, а блины со сметаной, а сливочное масло на носик клизмы для ребенка
Я прислушивался к кухонному хору, к голосам, перемежаемым лязгом, шипеньем и бульканьем, и мне казалось к бабушкиному и маминому прибавляется не только пупкино мяуканье, но и еще чей-то голосок, бабушкиной мамы или маминой бабушки, а возможно, и Яшиной тоже «мамы» так он её называл.
Для меня же голосок этот более полувека оставался безымянным. Косвенно различимым в рецептах, способах выглаживания платочков, и словечках стандартного евронабора «цимес, тухес, шлымазл», нет-нет, а вылетающих и порхающих по дому.
Своего отца Соня вспоминала охотно. Огромный, во всю дверь. Красавец. Управляющий имением. Выкрест. А вот о маме говорить не хотела, вопросов даже не любила. Не рассказывала. По имени не называла. Ну что ж, думал я, нет, так нет. Вернее и не думал, и не спрашивал. Злату я не застал. Хотя, утверждать, что мы разминулись, я тоже не могу. Её не стало в мае, а я родился в октябре того же, 1955. Мне кажется, я чувствовал, как она заносила котлетки, свеженькие, Неличке. Поджаренные только что, свеженькие, с лучком и белой на молочке булкой. Заносила, кормила маму, осторожно трогала живот. Тоже ждала, тоже беспокоилась и переживала.
2
Скандал был страшный. С криками на весь дом, на всю улицу, когда Соня забывалась, и стекла, и диктовая перегородка, отделявшая кухню от спальни, дрожала и вибрировала и вдруг, опомнившись, переходила она на шепот, волнами, будто кто-то вращал ручку «громкости» резко то вправо, то влево, и казалось, все, откричала, а старческий голосок снова Что я такого сказала? плачущий голосок Что я такого? И Соня Что??? (ручку вправо) Она еще спрашивает!! снова задыхаясь от возмущения Ты ж меня в гроб! В могилу! Ты всех нас (ручку влево) И в доме прислушивались, ожидая новой волны криков и проклятий.