Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
За что же прощения просить?
Дело подорвано Нужна власть, авторитет!
Но произвола я не хочу.
Никакого произвола: именно все на основании закона. Срубил дерево к мировому: десятерной штраф, а не можешь в тюрьму Ни одного слова ругательного Исаев, голубчик, раз уже есть, Ганюшев два
Попались?
У меня попадутся!
Вы все-таки будьте снисходительны
Да ведь уж Я не желаю быть убитым потому что, если теперь еще малейшую поблажку, то я назад уж не поеду. Три года вы дали мне сроку
Но всегда на законном основании?
Закон мне не враг.
И Петр Иванович при этом смеялся так, что мне тошно было думать и о нем, и о деревне, и о судьбе брошенных мною князевцев.
Пришла весна.
Однажды утром меня разбудили:
Князевские крестьяне приехали.
Я быстро оделся и вышел к ним.
Двое: Родивон Керов и Пиманов (один из прощенных участников) при моем появлении упали на колени и равнодушно крикнули:
Не губи!
Я сухо остановил:
Господа, вставайте это не поможет
Тогда они встали. Родивон, не спеша, полез в карман и подал мне сложенный лист бумаги.
Это была торжествующая, не совсем грамотная записка от управляющего.
Вот она:
«Вчера, 19-го апреля сего года, 15 бычьих наших плугов после молебствия с водосвятием приступили к пашне князевского выгона. Вся деревня собралась у моста, смотрела и не верила, когда плуг за плугом выезжал из усадьбы. Когда все плуги выстроились, выехал и я с батюшкой и с 15 верховыми, из которых четыре полесовщика были с ружьями, но никакого бунта не было. День был совершенно летний от земли даже пар шел. Крестьяне всё стояли у моста, сперва в шапках, но затем, когда началось молебствие, сняли шапки и крестились. По окончании молебна, я, не обращая внимания на них, точно их здесь и не было, скомандовал: С богом! И тогда плуги стали заходить и показалась черная земля. Ну вот, тогда не выдержали первые бабы и завыли. Некоторые из них упали на землю и действительно горько плакали. Я им сказал: Вот до чего вы себя довели. Только тогда мужики тоже не выдержали и подошли ко мне (без шапок). Подошли и говорят:
Останови пашню: соглашаются приговоренные уехать. Как я потом уже узнал, им прямо на сходе сказали: Убьем вас этой же ночью, если не уедете! Так вдруг переменилось дело, но я и глазом не моргнул, что будто вот обрадовался. Мне, говорю, все равно, что поп, что черт: вы, барин ваш от кого жалованье получаю и приказание получаю Не я, так другой такой же, как и вы, подневольный. Поезжайте в город, привозите от барина записку, и кончу пахать. Удостоверяю, что все пять семейств уже укладываются».
Так были изгнаны мною из Князевки пять зачинщиков из самых зажиточных дворов.
VI
Между тем я получил место довольно далеко отсюда. Петр Иванович перед моим отъездом настоятельно звал меня в деревню. Он говорил:
Теперь и безопасно
Я никогда и не боялся вставил я.
И полезно для дела, и наконец э это будет доказательством того, что вы их простили э помирились с ними все-таки э Дети ведь они, а вы э отец их Наконец э Ну, вы увидите
Петр Иванович снисходительно улыбнулся:
Ну, как я э там справляюсь: может быть, недовольны останетесь мной Нет, уж вы поезжайте: необходимо
Я сдался и поехал.
Я приехал в деревню, когда весна была уже в полном разгаре.
Посевы взошли, и молодая их зелень беззаботно нежилась в привольном просторе яркого до боли весеннего деревенского дня. Тучки белые, нежные безмятежно плыли по голубому небу; молодой лес, точно узнав, ласкал меня приветливо своим нежным говором.
Я опять переживал неотразимую силу очарования этого праздника природы. Каждый уголок князевских земель, каждая межа и дорожка говорили, будили воспоминания, все словно шептало: «Забудем тяжелое прошлое, сольемся опять в одно для производительной работы».
Я слушал знакомый зов, волновался, может быть но был далек теперь от изменчивой красавицы природы.
Петр Иванович усердствовал.
Над воротами была устроена арка, перевитая молодой зеленью берез, с надписью: «Добро пожаловать». Во дворе стояла толпа нарядных крестьян. Рядом с великолепным Петром Ивановичем на крыльце стоял новый, молодой, застенчивый священник.
Когда я подъехал, Петр Иванович напыщенно спустился с крыльца, пожал мою руку, затем величественным движением головы пригласил батюшку и, когда я поздоровался и с ним, громко и важно сказал:
Э а вот ваши «арендатели» э (он показал на крестьян) они просят вас э сделать им честь отслужить молебен у креста, их иждивением выстроенного
Я стоял, смотрел кругом как будто все то же, те же лица они кланяются заискивающе, подобострастно, как-то смешно и, не довольствуясь еще, усердно кивают мне головами.
Опять заговорил Петр Иванович:
Э они желали бы поднести вам по случаю при езда хлеб-соль Э впрочем, лучше сперва отслужить молебен Впрочем, как прикажете
Дело в том, что двое уже шли ко мне: староста с бляхой и все тот же Родивон.
Хлеб на металлическом блюде. Традиционных кур, яиц, поросят не было и в помине.
Я вынул было деньги, чтобы, по обыкновению, поблагодарить крестьян, но Родивон строго и решительно отрезал:
Не надо!
Староста за ним, прокашлявшись, с ноткой сожаления, тоже тихо повторил: