Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
В ответ ему Софья Николаевна сказала:
Стыдно, стыдно. После этого всякий нахал, всякий не стесняющийся своей непорядочности талантлив.
Совершенно неожиданно Денисов поддержал Алферова и стал защищать Проскурина.
Вы, вы?! накинулась на него Софья Николаевна.
Да, я, упрямо ответил Денисов. Поднялся горячий спор.
Вошла моя жена и шепнула мне:
Не пора ли нам?
Софья Николаевна остановилась на полуслове и спросила:
А разве уже можно? В таком случае и я
И я, и я подхватили несколько голосов.
Господа, это выйдет демонстрация, запротестовала Софья Николаевна, я сказала первая и извольте соблюдать приличие. Что?
И она обвела всех своими немного близорукими смеющимися глазами и рассмеялась.
О, боже мой, как все это глупо, приеду домой и сейчас же приму душевную ванну, говорила она, прощаясь со всеми.
Шекспира? спросил я ее, зная ее любовь к Шекспиру.
Его, кивнула она, проходя в большую гостиную.
А я, стоя в дверях, наблюдал, как вдруг преобразилась вся она, серьезная не по летам; с достоинством и проникнутая в то же время как бы невольным уважением, она подошла к губернаторше и сделала ей непринужденный красивый, немного девичий реверанс.
Губернаторша облегченно спросила ее:
Уже? И, как бы боясь, что гостья передумает, дружески кивнула ей головой: Не забывайте.
И потянулись дни за днями с журфиксами, визитами, собраниями и концертами, скучные и утомительные дни провинциального high life'a[6].
IV
Один фотограф, у которого я снимался, живой и интересный хохол, встретив как-то, спросил меня:
Вы сегодня вечером что делаете?
В театре.
Не заедете ли после театра ко мне? Соберется кой-кто, петь будем, плясать, играть, будут и умники. В самом деле, что вам, приезжайте.
Мне, скучавшему, как только может человек скучать, улыбнулось это предложение, и я после театра поехал.
Я приехал в разгаре вечера.
В накуренном воздухе маленьких комнат, с дешевой мебелью и фотографиями по стенам, тускло горели лампы и стоял гул от оживленного говора.
Я остановился у дверей, и первое, что резко бросилось в глаза: простые будничные костюмы и оживленные, праздничные лица гостей. Говорили, громко смеялись. Я прислушивался к этому смеху с удовольствием, потому что давно уже не слыхал такого веселого, беззаботного смеха.
Мое появление ничего не нарушило. Только какой-то седоватый веселый господин, собиравшийся что-то сказать, остановился на мгновение с поднятой рукой и с дружелюбным любопытством осмотрел меня, да хозяин крикнул, увидев:
Ну, вот и отлично, как раз вовремя: сейчас пение начнется, а пока я вас успею еще познакомить.
И он повел меня по комнатам: Седоватый господин, немного сутуловатый, с добрыми женскими глазами, добродушно сказал мне:
Я уже слышал о вас: очень рад познакомиться.
И мне вдруг показалось, что я давным-давно уже знаком с ним.
Это кто? спросил я, отойдя, у хозяина.
Судебный следователь из евреев, Яков Львович Абрамсон, шепнул мне хозяин, мог бы давно быть и председателем, если бы выкрестился, но не хочет: очень хороший человек, его все очень любят.
По очереди, проходя через маленькую комнату, я пожал руку господину средних лет, с умным, спокойным и твердым взглядом, около которого сидело несколько молодых людей, и один из них, с бледной, некрасивой и изможденной физиономией, но с прекрасными глазами, которые тем рельефнее выдвигались и красотой своей освещали все лицо, что-то горячо говорил.
Молодой человек был одет более чем небрежно даже для этого общества: прорванный пиджак и ситцевая рубаха были далеко не первой свежести.
Василий Иванович Некрасов, шепнул мне хозяин, указывая на господина средних лет, присяжный поверенный, умница, был несколько лет тому назад председателем земской управы, слетел в двадцать четыре часа.
За что?
Да, собственно, повод ерунда, там, в пиджаке приехал к губернатору, отношения раньше были натянуты.
А этот молодой человек в грязной рубахе, который напоминает мне время нигилистов?
Это от бедности Это самоучка из босяков, он пишет в газете: хрошенькие такие рассказы Ему предсказывают большую будущность.
Проходя дальше, я увидел председателя суда, Владимира Ивановича Павлова, и удивился неожиданной встрече.
Большой, мрачный, он сидел такой же угрюмый, как и на губернаторских журфиксах, внимательно слушая какого-то средних лет господина, в синих очках, с светлой бородкой клином.
Это кто с Павловым сидит?
Редактор нашей газеты.
Какое разнообразное, однако, у вас общество.
Да, спасибо, не брезгуют моей хатой, сказал хозяин.
Началось пение.
Молодой офицер мягким приятным басом запел «Капрала».
Я стоял у дверей и слушал.
Офицер пел выразительно, красиво и с чувством.
И вся его фигура, статная, с открытым, доверчивым лицом, голубыми глазами, очень подходила к песне.
После офицера пела барышня, нарядная, изящная. Она училась в консерватории и приехала теперь домой.
У нее было колоратурное сопрано, и голосок ее звенел нежно. Когда она делала свои трели, казалось, комната наполнялась мягким звоном серебряных колокольчиков.
Ее заставили несколько раз спеть.
Кто она? спросил я подошедшего хозяина.
Норова, дочь одного бедного еврея, лавочку имеет.