» — горько подумал я и сказал:
— У нас на севере тоже делают вкусные вещи. Другие, чем у вас. Вот приедешь в Ленинград — я тебя угощу.
— О, да, приеду, обязательно приеду, — сказал он. — Надо пойти посмотреть — уже, наверное, готово.
Я тоже встал и сказал в отчаянной решимости:
— Пойду посмотрю, как это ты делаешь…
Мы миновали два больших, в рост человека, медных фыркающих самовара с колдовавшим около них чайханщиком. И вошли в маленькую комнатку.
Там сидели вокруг дыни не меньше пятнадцати женщин и говорили. Казалось, крутилась, работала камнедробилка. Одновременно, ежесекундно у каждой слетало с языка по десятку незнакомых трескучих слов.
Я появился, и камнедробилка остановилась.
Все смотрели на инструктора.
— Рафикон колонсолон ЛЕНИНГРАД, — сказал он смеясь, — канибадам хушт либос ПЛОВ.
Все засмеялись. Камнедробилка заработала. Издевается, подумал я, бессмысленно и всем улыбаясь.
— Плов, Ленинград, — сказал я с нелепой улыбкой.
И мы прошли в слепую (без окон) черную кухню. Только краснела у плиты кучка чуть поседевших углей да сквозь приоткрытую в соседнюю комнату дверь слегка прорывался свет. Темнота делала обстановку экзотической. Прямо в плиту был вделан огромный котел.
Инструктор приподнял крышку.
И, как взрывной волной, меня чуть не подкинул тугой, смутный и сложный запах.
Огромный котел — и он был полон.
Инструктор приподнял крышку. Он пошерудил в котле черпаком и сказал:
— Готово.
Я смотрел на красные рисинки, жирные стенки котла, и у меня мутился рассудок.
Инструктор крикнул что-то женщинам в соседнюю комнату, и одна из них принесла огромное блюдо — я еще не видал такого блюда! — и блюдце поменьше. Он выложил весь котел в огромное блюдо, и женщина унесла его и поставила в центр на место дыни.
Он соскреб со стенок остатки и положил их на блюдце поменьше.
Это нам, подумал я.
— Вот и все, — сказал он. — Такой кухни в Ленинграде не увидишь.
Мы вышли. Женщины макали руки в блюдо, скатывали плов в шарики, а шарики клали в рот. Мне хотелось лечь в блюдо. Инструктор отдал блюдце поменьше чайханщику.
— Возьмем еще чайник, — сказал он мне и достал четвертной. Я с ненавистью посмотрел на его четвертной и в один миг успел мысленно его проесть со всеми подробностями.
— Зачем же тебе менять крупные, — сказал я, — у меня есть мелкие. — И отдал чайханщику последние копейки.
Инструктор спрятал четвертной обратно. Мы допили наш чай, и он говорил мне что-то, а я — ему.
— Кок-чай, хорош чай, — сказал он и слил остатки чая в пиалу и придвинул мне. Я отказался: два литра горячей воды кипели у меня в желудке, и больше ничего не было там.
Обида пробежала по лицу инструктора.
— Обязательно выпей. У нас говорят: никому не давай остатки чая только лучшему другу.
И мы встали, похлопывая друг друга по плечам и смеясь как братья.
Инструктор посмотрел на часы.
— Ого! — сказал он. — Без четверти двенадцать… Мне надо спешить.
— Ну, спокойной ночи, — сказал я, улыбаясь широко и готовно.
…Я лежал на скамейке в парке и засыпал, слушая, как гудят и клокочут в чистом желудке три литра зеленого чая.
ХЛЕБ
ДОСУГ
Сколько раз я собирался слазить на ближайшие горы… Интересно ведь. Я же любитель по горам ходить… Да, я очень люблю ходить по горам. Просто нет ничего лучше гор! Да и как здорово это у меня получается! Я лучше всех своих приятелей хожу по горам.
Но вот и месяц прошел на новом месте, а я все так и не сходил в горы, ни разу. Как-то приходишь со смены… пока помоешься, поешь, а там и спать.
Странно получается… Собрался я читать Толстого. Очень я люблю Толстого. Что может быть лучше Толстого! Но вот месяц прошел, как я взял его в библиотеке… и все 55-я страница.