Всего за 184.9 руб. Купить полную версию
Наконец Андрей сделал над собой усилие и повернулся к жене.
Пошли за вещами, сказал он.
Лицо у нее было горькое и несчастное.
Теперь, под желтое вечернее сипение перегорающей подъездной лампочки, шаги его в крошащемся цементе площадки были глухи и громки. Андрей нажал кнопку звонка соседней квартиры, и тотчас, как днем, там что-то грохнуло, зазвякало и стихло на короткий миг до чавканья открывающегося замка.
Подожди! крикнула Елена. Ты что, зачем вещи? Собираешься в Москву?
Вещи взять собираюсь, сухо ответил он. Дверь чавкнула замком и открылась. Утрешняя баба, по-прежнему в том же сатиновом синем халатике, только теперь застегнутом на пуговицы, разинула было рот, чтобы сказать что-то, но тут же вдруг ступила назад, запнувшись ногой об ногу, и, навалившись на дверь всем телом, влупила ее в косяк. Затем звяк цепочки в гнезде и затухающее топанье ног по коридору.
Что там такое? Елена подошла к Андрею, взялась за тоненькую никелированную ручку на двери и подергала ее. Ты что-то сказал, что ли?
Андрей не ответил, снова нажал на кнопку звонка, и дверь неожиданно открылась, без звука за нею, на малую щель, перечеркнутую наискось тускло взблеснувшими звеньями цепочки. Из щели на них смотрело теперь мужское усатое лицо, в выражении его глаз была собачья готовность кусать, и голос мужчины, когда он заговорил, дребезжал напряжением.
Кто такие? коротко продребезжал он первую фразу.
Шутовской спектакль продолжался. Вслед мужскому лицу, снизу его, в щели появилось женское все той же бабы, выяснилось, что она, дура, потом только спохватилась Марьей Петровной называют, а вчера будто бы лишь звонили; чемоданы она им не отдаст, раз соседка не хочет их признавать, ну и что ж, что это их чемоданы, что ж, что сами ставили, она под уголовное дело идти не желает, знает она, как оно бывает, только с милицией выйдут отсюда чемоданы, там пусть и отдает им милиция; а они с мужем ответственности на себя не берут и брать не собираются, и вообще сейчас сами будут звонить в отделение.
Да что вы в самом деле, теряя терпение объяснять ей все по третьему разу, сдавленным голосом закричал Андрей, что вы трясетесь, ну зачем нам, рассудите же вы, заносить их к вам нужно было!
Звони в милицию! глянула, извернувшись, наверх, на мужа, баба.
Дверь выстрелила замком. Стена сотряслась от удара, и певшая свою сиплую предсмертную песню блеклая желтая лампочка тихо погасла. Тишина и серая подъездная темь согласно обнялись, как две давно не видевшиеся родные сестры. Андрей отошел к перилам и посмотрел вниз, в дверной проем входа. Там, за ним, были еще поздние летние сумерки, и половичок асфальта в проеме светился матовой белесостью.
Пошли, сказала за спиной жена.
Куда? Дождемся милиции, объясним все, возьмем вещи.
Жена подошла и стала рядом.
Но милиция может ведь и не прийти сегодня.
Значит, сами сейчас пойдем.
Завтра возьмем. Жена дотянулась руками ему до плеч, подталкивая его, протиснулась между ним и перилами, встала на цыпочки и поцеловала в губы. Не заводись, не раздражайся, видишь, я какая спокойная. Зачем нам сейчас вещи, время на них тратить? Давай лучше о ночлеге позаботимся. В гостиницу на одну ночь пустят ведь нас? Ну, не в одну, так в другую.
А как же это ты без пижамы спать будешь?
Ну, не злись, не злись, жена оттолкнула его, упершись ему в плечо, и отошла в сторону. Злишься, что укладывал, тащил такой груз, всего на четыре дня! и все так бестолково, да? Виновата, признаю, не позвонила, а что теперь злиться?
Андрей заставил себя рассмеяться, обнял ее за плечи, и они стали спускаться.
Я не злюсь, с чего ты взяла Просто я ошарашен.
Верхний обрез дверного проема поднимался все выше, вновь часть за частью высвобождая улицу: проезжую часть дороги, газон, скамейку, стоявшую в своем нормальном положении на ногах, дом на противоположной стороне, только все это теперь было размыто в чертах, блекло, и небо, когда они вышли под него, уже оставленное солнцем, походило на увядающий лепесток гигантского голубого цветка. Машины, с тихим шипением шин об асфальт пробегавшие навстречу друг другу с обеих сторон газона, шли уже с зажженными подфарниками, тускло светившимися на их оскалившихся решеткой воздушного охлаждения лицах, но фонари еще не были включены.
И так же, как утром, не сговариваясь, они механически повернули налево и пошли в сторону метро.
Ну что, пойдем в эту как она называется, на площади, возле Исаакия, сказал Андрей, пытаясь вспомнить название гостиницы и не вспоминая, помня лишь то, что жена, указывая на большое, мрачное, кофейно-серое здание, сказала: «Та самая, в которой Есенин повесился».
«Асторию»? напомнила Елена.
Ну-ну, «Асторию», вспомнил теперь Андрей. Там же возьмем и список других, телефоны их, будем звонить, если в ней не получится.
Ага, согласилась жена. Она все же чувствовала себя виноватой и предоставляла ему теперь полную свободу действий, чтобы будущие ошибки и неудачи не имели к ней уже никакого касательства.
Метро приняло их в свое светлое просторное чрево, пронесло в грохочущем дрожащем вагоне по мрачному тартару туннеля, змеившему вдоль себя мощные тела кабелей, и вновь вознесло на поверхность ребристой, поскрипывающей где-то в невидимой своей части ступенчатой шкурой эскалатора.