Всего за 184.9 руб. Купить полную версию
Когда в отпуск-то пойдешь? спросила она, стоя над Ноздрюхой.
Ноздрюха, крякнув, разогнулась, поднялась и заглянула в бумагу.
Не знаю, сказала она, отправляя под косынку выпавшие на лоб волосы. Как-то мне вроде и ни к чему пока. Не устала вроде.
У тебя еще и за этот год отпуск не отгулян. Значит, в декабре тебе на будущий как раз, ткнула бригадирша рукой в бумагу. Подписывай. И дала Ноздрюхе шариковую ручку.
Ноздрюха подписалась внизу, где под словом «Бригадир» и закорюкой бригадирской подписи стояло слово «Профорг», и отдала ручку.
Все, че ли? снова готовясь встать на карачки, спросила она.
Угу, буркнула бригадирша, не тратя больше на нее слов.
Бабы начали шуметь, когда она еще читала, а когда кончила, ор поднялся впору лопнуть барабанным перепонкам.
А кто спрашивал? Кто спрашивал? На что мне февраль-то, а? А желания что, не учитываются? кричали бабы.
Ноздрюха подписалась внизу, где под словом «Бригадир» и закорюкой бригадирской подписи стояло слово «Профорг», и отдала ручку.
Все, че ли? снова готовясь встать на карачки, спросила она.
Угу, буркнула бригадирша, не тратя больше на нее слов.
Бабы начали шуметь, когда она еще читала, а когда кончила, ор поднялся впору лопнуть барабанным перепонкам.
А кто спрашивал? Кто спрашивал? На что мне февраль-то, а? А желания что, не учитываются? кричали бабы.
А сама-то снова летом, третий уж раз, а ну-ка сама-то на зиму, а?
На кой фиг мне ноябрь, мне на май надо, я весной не ходила имею право.
Бригадирша дождалась, когда все наорутся, и хлопнула рукой по столу.
О! сказала она, широко разевая рот. О! Расхайлались. Колхоз развели. Деревню. Отпуска дело государственное, государственный интерес соблюди, а потом об остальном толкуй. Я одна, что ли, составляла? Во! подняла она бумагу, оборачивая ее лицом ко всем. С профсоюзом вместе. Во, видите подпись. Ну, чего молчишь, Стволыгина, посмотрела она на Ноздрюху. Твоя подпись?
Моя, сказала Ноздрюха.
Вот. А вы шум подняли. Кто там ноябрем недоволен? Ну, меняйся с кем, кто тебе май отдаст?
А что мне зиму опять, а себе-то опять лето? закричала Паша Солонкина, та, что и раньше кричала про лето, но закричала теперь потише, да и не то чтобы закричала, а громко просто, с возмущением сказала.
Март что, зима, по тебе? осадила ее бригадирша. Помолчала, обведя всех взглядом, и заключила: Причины у кого значительные будут, пересмотрим. Не одной меня воля. Во, снова потрясла она в воздухе бумагой, с профсоюзом вместе.
Что ж ты, Глаша, обойти нас да поспрошать не могла? упрекали после Ноздрюху бабы. Что ж ты у ей на поводу пошла? Ты ж наши интересы защищать должна. А она вон опять летом, и все летом.
Я ведь не знала, я впервой, я теперь знать буду, оправдывалась и винилась Ноздрюха.
Но и дальше у нее не пошло. Не выходило у нее ни достать путевку кому, ни на ковры выбить три-четыре местечка, когда в профкоме производили распределение, ни поездку в какой-нибудь Суздаль там для бригады организовать не было у нее на это способностей.
А ведь другая-то вот бригада съездила в Суздаль-то этот, жаловалась она на свое неумение Лёне в редкие его минуты свободного времени, за столом в ужин или перед постелью. И на пароходе они ездили, к Есенину-то, в Константиново, и в Суздаль вот, с монтажниками вместе. А мы никуда. А так уж бабы мои хотели, и уж я-то просила ведь ходила а нет. Не так я прошу, может?
Не так, не так, улыбался Леня, и от редкой его этой улыбки все у Ноздрюхи внутри так и млело. Не так, конечно, нет у тебя на это таланта. Не твое это дело, и браться нечего было.
Я думала, я общественной деятельностью займусь, мне интереснее жить станет потерянно, будто она была обижена на себя, говорила Ноздрюха.
Ах ты, простота ты моя святая, угрюмо прижимал ее к себе Леня, заглядывал в глаза, отведя на мгновение, и снова прижимал. Прос-то-та тянул он по слогам. Хорошо, пошел я тогда к Севе. Не пошел бы не увидел тебя. Я ведь, знаешь, редко куда хожу.
Ноздрюха знала. Год уж почти вместе был прожит.
Но хотя они никуда и не ходили, ей хорошо с ним было; что в том, что ходить куда-то, не в этом счастье, в человеке счастье
И когда они вот так вот сидели с Леней однажды снова уж май был в природе, тепло, балкон у них растворен в чернеющие сумерки, и за спиной чайник сопел, вскипая, а они ждали его, уже поев, чтобы похлебать чайку перед сном, Леня сказал, присаживаясь перед Ноздрюхой на корточки, спиной к балкону, беря ее грубые руки, испорченные морозом, раствором, красками и бензином, которым она мыла их, в свои большие, как лемеха лопат, бугристые твердые ладони:
Давай-ка, Глаш, поженимся, а!
Он нежно сказал и мягко, а Глаше показалось, будто он не сказал, а под дых ее ударил, и она поперхнулась воздухом, так как делала как раз вдох, и зашлась кашлем. Она откашлялась и не стала отвечать ему, он подождал и, не дождавшись никакого ответа, повторил:
Я говорю, поженимся давай, Глаш?!
Ноздрюха поняла, что надо отвечать, посилилась сказать слово, какое хотела, но ничего не сказалось.
Гла-аш! позвал Леня. Что, не хочешь?