Всего за 169 руб. Купить полную версию
Да, теперь ей надо улыбаться им, теперь Аня должна стать совсем другой.
Унтер едва удержался на ногах. Однако он не обиделся. Он расхохотался, галантно преподнес девушке помятую ветку сирени и, обнявшись с приятелем, пошел к аэродрому. Какие-то летчики в небесно-синих комбинезонах что-то весело крикнули ей, заржали.
Аня с отвращением глянула на сирень, заметила тут же, что ладонь руки поцарапана о занозистую доску забора. До чего довела она свои руки! Руки прачки! Ей бы, комсомолке, сестре красноармейца, снайпером быть на фронте или подрывником в отряде, взрывать гитлеровцев, убивать их. А приходится стирать их грязные подштанники! Уж сколько месяцев занимается она этой постыдной работой! А в лесу говорят: нужно. В лесу и слышать не хотят о ее просьбе принять ее в партизанский отряд.
Аня подошла к большому деревянному дому на Железнодорожной улице, бывшему детскому саду, в котором теперь жили семья Морозовых, семья полицейского, еще четыре семьи и нелегально человек, за которым давно и упорно охотились немцы.
В темном захламленном коридоре Аня швырнула ветку сирени на кучу мусора. В коридоре пахло печным дымом и кошками.
А в комнате у Морозовых вкусно пахло жареной картошкой. Мать орудовала у печи ухватами. Она встретила старшую дочь долгим тревожным взглядом. Евдокия Федотьевна о многом догадывалась, понимала, что дочь рискует жизнью всей семьи, но молчала, не расспрашивала Аню, ни в чем не упрекала ее. Смолчала даже тогда, когда Аня посылала считать самолеты на летное поле с лукошком яиц сестер-малолеток Таню и Машу. И зачем в начале августа вернулась Аня в Сещу? Ведь у нее была хорошая работа до войны Аня, окончив восемь классов, работала «делопутом» заведующим делопроизводством в штабе летной части на 49-й (Сещинской) авиабазе, потом эвакуировалась на восток вместе с этой частью. И вдруг вернулась и сказала, что эту ее часть отрезали немцы и ей пришлось возвращаться домой. Пришла Аня 6 августа, а 8-го немцы заняли и Сещу. А вдруг немцы дознаются, что Аня была активной комсомолкой или что ее брат Сергей ушел добровольцем на фронт, воюет радистом-разведчиком! Ни Евдокия Федотьевна, мать, ни отец Ани, портной Афанасий Калистратович, долго не понимали, почему Аня заставила всю семью, уехавшую из Сещи в деревню Коханово, переправиться обратно в Сещу под бомбы и пулеметы.
А в Сеще, уже занятой немцами, Ане надо быть обязательно
В Сеще Морозовы поселились в бывшем помещении детсада на улице Крупской, переименованной немцами в Айзенбанштрассе (Железнодорожную), за вокзалом станции Сещинская, ближе к авиабазе, напротив дома гестапо. Не теряя времени, Аня приступила к выполнению задания. На Большой земле ей сказали: «Устройтесь на работу у немцев, подбирайте надежных людей и ждите новых указаний с вами будет установлена связь». Аня работала по наряду ходила на кухню, стирала белье. Это было необходимо: во-первых, надо было зарабатывать себе и родным на жизнь, во-вторых, прачкам и судомойкам комендатура выдавала пропуска на авиабазу.
Поздоровавшись с матерью, Аня подошла к двери боковушки.
Печку в боковушке ты не топила, мама? громко спросила Аня, устало опускаясь на лавку.
Нет еще, так же громко ответила Евдокия Федотьевна. Топи сама, дочка, отец вон дровишек принес.
Все еще волнуясь после столкновения с немцами, Аня сделала вид, что разглядывает себя в зеркальце с тусклой подводкой. И чего этот фриц к ней привязался? Слава богу, она была не какая-нибудь писаная красавица, а то и вовсе отбоя от них не было бы!..
Ане было двадцать лет. Простое русское лицо, простая прическа. Только в глазах таится сдержанная сила, они строги, глубоки, пытливы. А крупноватый рот еще недавно был очерчен по-девичьи мягко.
Аня открыла дверь в маленькую боковушку, где едва умещались узкая кровать и кухонный стол. Заперла дверь на крючок, обмотала крючок завязкой, прислушалась. За тонкой дощатой стеной гремела чугунами соседка. Аня опустилась на колени у кровати, тихо сказала:
Вылезай, Женя! Это я. Топи печь!
Под кроватью за спускавшимся до пола одеялом, скорчившись, лежала девушка. Черные волосы, блестящие и гладкие. На мертвенно-бледном, измученном лице огромные черные глаза.
А я думала, кто чужой хрипло прошептала Женя. Она встала, разминая затекшие руки и ноги. Длинные черные косы спускались до пояса.
Уж больше пяти месяцев, как я скрываюсь у вас, едва слышно проговорила Женя, выводя Аню из оцепенения. И добавила: Семья шестеро душ. Сами на одной мерзлой картошке и муке сидите, спину ради пайки хлеба гнете, а меня кормите Может, мне надо было бы все-таки поехать со всеми евреями, когда их отправляли
Завтра мы переправим тебя наконец в лес, пообещала Аня, к партизанам. А про картошку не беспокойся
Дверь дернулась. Женя сразу же упала на колени у кровати.
Это ты, Тася? спросила Аня.
Я пусти меня пропищала восьмилетняя Анина сестренка.
Тут холодно, ответила Аня. Вот натоплю печь
За дверью зашлепали босые ножки. Евдокия Федотьевна подхватила младшую дочку на руки.
Ане давно уже пришлось провести совещание с сестрами с четырнадцатилетней смышленой, отчаянной Таней и двенадцатилетней, не по годам серьезной Машей: