Всего за 79 руб. Купить полную версию
Нарушая вид степного мужицкого гнезда, белеет за амбарами еще не крашенная железная крыша нового мещанского дома на высоком фундаменте. Дальше - какой-то черный исполинский шалаш, возле которого висит на шесте дохлый ястреб. Впереди мелкий пруд, сверкающий на солнце, глиняные берега в гусином пуху. А по другую сторону двора - развалины варка, старинного, еще тех времен, когда хутор принадлежал барону Ачкасову: каменные крепостные стены, голый остов несокрушимых стропил. Все ворота настежь - виден навоз, слежавшийся, спекшийся, наросший за многие годы под самые переметы.
"Лукьян Степанов одиноко и величаво стоял среди двора, без шапки, в лиловой рубахе, опираясь на рогач. Невдалеке тихо сидел в ведре, забитый в него, закутанный в попонку, бледный ребенок в чепчике. Другой, в продранной на тугом животе рубашке, криво и старательно заносил полную ножку, взбираясь на каменное крыльцо амбара. А вокруг все было усеяно спящими: одной семьи у Лукьяна Степанова шестнадцать человек, да еще гости, кум с женой, приехали. Все ошалели, ослабели после обеда, повалились где попало и заснули. Один Лукьян Степанов не сдался: был еще во хмелю, красен, но стоял бодро.
Когда Сева въехал во двор, Лукьян Степанов не спеша подошел, подал ему руку и осмотрел запотевшую под седлом кобылку.
- В Москву за песнями? - спросил он с усмешкой.
Под навесом амбаров сидели на цепях овчарки. Он погрозил им. Возле них, в тени, крепко спал на спине кум, мужик с черной бородой. На солнце, в телеге- баба в зеленом платье и старший сын Лукьяна Степанова в атласной синей рубахе, в кованых сапогах, с выпущенными из-под голенищ каемками шерстяных чулок. Эти лежали ничком, обнявшись. Прочие спали прямо на траве. Бабы - прикрывшись от солнца фартуками.
- Яишинку? А? - спросил Лукьян Степанов.
Сева, смеясь, отказался:
- Мы только что от завтрака.
- Ну, чайку?
- Право, не хочется. Да и на станцию боюсь опоздать.
- Значит, опять в Москву?
- Да... Пора. Я и так пропустил уже много уроков.
- Жисть вам! - сказал Лукьян Степанов, как бы с завистью, но не скрывая и насмешки. - Урков! А я вот тысяч на сорок имею, князь во князьях, а все сижу. В Киев и то не соберусь никак. А понужней твоих урков. Пойдем, дом покажу.
Возле дома, на рвани ватного одеяла, сушилось просо.
- Кш, пропасти на вас нету! - сказал Лукьян Степанов, махнув рогачом на высоких худых цыплят, бегавших по просу, и поднялся на крыльцо, вошел в сени, делившие дом на две половины. Полов в сенях еще не настилали: навалены были тут рассыпавшиеся колеса, рассохшиеся кадушки, кирпичи, известка. В отворенные двери глядели пустые комнатки, кафельные печки, медные отдушники, стены в голубеньких обоях.
Сева спросил, оглядываясь:
- А что же вы его не доделываете?
- Это кого? Дом-то?
- Да.
- Капиталу, брат, не хватает. Это ведь у тебя одна забота - урки учить, задачи решать да диктовку гнать.
- Нет, без шуток? И не доделываете и не переходите. Ведь вы, говорят, под шалашом, в землянке живете?
- Она землянка, а лучше всякой избы, - сказал Лукьян Степанов. - А не перехожу, это правда. Третий год не перехожу, оттого и не доделываю. Не в капитале, понятно, дело. Дай ребятенки подойдут, выровняются.
- Какие ребятенки?
- А внуки. Их у меня числа нет. Пусти-ка их! Живо все шпалеры обдерут.
В задней комнате, в зале, как назвал ее Лукьян Степанов, сидела на полу босая баба, миловидная, очень смирная на вид, и рубила косарем зеленую траву.
- Это кому же? - спросил Сева.
- Свиньям кушанье готовит, - сказал Лукьян Степанов. Пойдем. Тут жарко.
- А я все-таки избу вашу хотел бы посмотреть.
- И в избу сведу.
Под громадным, черным от старости шалашом толстый потолок из бревен покрывал громадную землянку. Спустились вниз по земляным стертым ступенькам.