Я спросил, не нарушает ли мое появление его привычный распорядок. Он взглянул на меня, слегка нахмурившись, и ответил, что у него нет никаких распорядков и что если мне хочется, я могу провести у него хоть целый день.
Я заранее заготовил несколько опросных генеалогических карт, которые собирался заполнить со слов дона Хуана. Кроме того, порывшись в литературе по этнографии, я составил обширный перечень особенностей культуры местных индейцев. Я собирался просмотреть его с доном Хуаном и отметить то, что покажется ему знакомым.
Начал я с генеалогии.
Как звали твоего отца? спросил я.
Я звал его «папа», ответил дон Хуан совершенно серьезно.
С некоторым раздражением я подумал, что он не понял и надо ему втолковать. Показав опросную карту, я разъяснил, что одна пустая графа там оставлена для имени и фамилии отца, другая для имени и фамилии матери. Потом я решил, что, наверное, следовало начать с матери, и спросил:
Как звали твою мать?
Я звал ее «мама», ответил он наивно.
Сдерживаясь и стараясь быть вежливым, я сформулировал вопрос иначе:
Я имел в виду, какие другие слова ты использовал, обращаясь к ним?
С глуповатой улыбкой старик взглянул на меня и почесал за ухом:
Ей богу, вот тут ты меня поймал. Надо подумать
После минутного замешательства он, казалось, что-то вспомнил.
Я приготовился записывать. С глубокомысленным видом дон Хуан произнес:
Как по-другому я обращался к ним? Я звал их: «Эй, эй папа! Эй, эй мама!»
Я невольно рассмеялся. Его выражение было действительно комичным, и я не мог понять, то ли передо мной хитрый старый индеец, который намеренно морочит мне голову, то ли и вправду простодушный дурачок. Набравшись терпения, я постарался разъяснить ему, что этот вопрос весьма серьезен и что заполнение опросных карт является очень важным моментом в моей работе. Я приложил максимум стараний к тому, чтобы он понял идею генеалогии и личной истории. Закончив, я спросил:
Как звали твоих отца и мать?
Он взглянул на меня. Взгляд его был ясным и добрым.
Не теряй свое время на ерунду, сказал он мягко, но с непредвиденной силой.
Я не знал, что сказать. Это выглядело так, как будто это произнес кто-то другой. Только что я разговаривал с растерявшимся глуповатым индейцем, который озадаченно чесал в затылке, и вот, спустя какое-то мгновение, роли переменились: теперь уже я сам чувствовал себя дураком, а он смотрел на меня совершенно неописуемым взглядом. В его взгляде не было ни высокомерия, ни пренебрежения, ни ненависти или презрения. Его глаза были добрыми, ясными и проницательными.
У меня нет личной истории, сказал дон Хуан после продолжительной паузы. В один прекрасный день я обнаружил, что в ней нет никакой нужды, и разом избавился от нее. Так же, как от привычки выпивать.
Я ничего не понял. Внезапно мне стало не по себе, я почувствовал угрозу. Я напомнил ему, что он сам разрешил мне задавать вопросы. Он опять сказал, что против вопросов не возражает.
Личной истории у меня больше нет, сказал он и испытующе взглянул на меня. Когда она стала лишней, я от нее избавился.
Я уставился на него, пытаясь вникнуть в скрытый смысл его слов.
Но как можно избавиться от личной истории? спросил я с желанием спорить.
Сначала нужно этого захотеть, а потом человек должен продолжать гармонично отсекать ее понемногу.
Но зачем кому бы то ни было иметь подобное желание?! воскликнул я.
Моя личная история была мне ужасно дорога. Я совершенно искренне чувствовал, что без глубоких семейных корней в моей жизни не было бы ни преемственности, ни цели.
Нельзя ли уточнить, что имеется в виду, когда ты говоришь «избавиться от личной истории»? спросил я.
Уничтожить ее, покончить с ней вот что, жестко ответил дон Хуан.
Уничтожить ее, покончить с ней вот что, жестко ответил дон Хуан.
Возьмем, например, тебя. Ты яки. Ведь ты не можешь этого изменить.
Я яки? с улыбкой спросил он. С чего ты взял?
Верно! сказал я. Я не могу этого знать наверняка, но сам-то ты знаешь, и это единственное, что имеет значение и что делает этот факт личной историей.
Я почувствовал, что попал в точку. Но он ответил:
То, что мне известно, яки я или нет, еще не делает это личной историей. Личной историей становится лишь то, что знаю не только я, но и кто-нибудь другой. И я уверяю тебя, что никто никогда не узнает этого наверняка.
Я неловко записывал за ним все, что он говорил. Затем, прекратив писать, взглянул на него. Я никак не мог понять, с кем имею дело. В уме промелькнул весь набор впечатлений, которые он на меня производил: таинственный беспримерный взгляд, с которого началось наше знакомство, обаяние его утверждений о том, что он может получать согласие от всего окружающего, его раздражающий юмор и его живость, его явная глупость, когда я спросил о родителях, а сразу после этого совершенно неожиданная сила его ответов, которыми он поставил меня на место.
Ты недоумеваешь, кто же я такой? спросил он, словно читая мои мысли. Тебе никогда не узнать, кто я и что из себя представляю. Потому что у меня нет личной истории.
Он спросил, есть ли у меня отец. Я ответил, что есть. Дон Хуан сказал, что мой отец пример того, о чем идет речь. Он велел вспомнить, что думает обо мне отец, а потом сказал.