Он введен как функция, хотя и выглядит как человек: его миссия разбередить в вас худое, заставить его показаться, проявиться на свету, дабы стыд прожег кислотой сознание
Что такое покаяние?
О! это вовсе не разбивание лба об церковный пол с последующим повторением всех жизненных гадостей, на какие только вы способны.
Покаяние это осмысление плохого, с тем чтобы не повторялось оно, отпустило из плена.
И вот тут необходим метафизический Фердыщенко, который обязательно выйдет на сцену, ежели у вас совсем не атрофирована совесть.
Да, разумеется, можно вспомнить многочисленные истории маугли не того романтизированного Киплингом мальчика, но подлинных сотню или две, росших среди зверей и не имевших представления о совести; но ведь заложена она в нас, впечатана во внутренний состав, только толчки нужны, чтобы проснулась
Если становится меньше и меньше таких воспитательных толчков, люди деформируются, расчеловечиваясь.
Что и наблюдаем сегодня.
Так что не хватает Фердыщенко, и помощнее чтобы был, настойчивей требовал исцеляющих воспоминаний
10Страшно быть смешным, саднящее постоянное нечто разъедает душу, и сам себя таким считаешь: смешным, нелепым
Сколько таковых вписано в жизнь: ратоборствовать с реальностью сил не дали, и доказывать ей, что ты не такой, не получится
Узел закрутится туго, как на любой странице Достоевского: смертельно затосковавший смешной человек, окончательно решивший убить себя, отогнал криком девочку, подбежавшую к нему на улице с бедою своею, аж текшей из глаз; и, придя домой к себе, в пятый этаж, сильно заела совесть смешного
Мол, тут уже не смешной выходит, а подлый.
Подлый-подлый, весь коричневый внутри, бурый, а бурый цвет греха.
Выстрел отдалился, настал сон, появилась совсем другая жизнь.
Вот и сознание после смерти, оказывается, живет: несется себе средь пространств, пока не начинает гореть солнце и не открывается солнечный мир: почти как наш, только лишенный всего земного негатива; о! сколько его ныне в геометрической прогрессии вырос, вот бы поразился смешной-то
И вот затесавшийся в другую жизнь без права на это смешной человек сеет среди идеального свое негожее, и сеет как-то сам не желая того: просто ведь не таков, как они, не знающие зла
А просыпается с изменившимся лицом и с четким осознанием, что лучше сеять любовь среди несовершенного мира, чем наоборот
Суть тут в изменившемся лице, в осознании, которое делает лицо таковым; а еще, верно, в том, что надо побыть подлинно смешным для других, чтобы дорасти до откровения любви.
11Аркадий Макарович Долгорукий о себе, о событиях, вовлекших его метафизическим через земные данности водоворотом, о своей заветной идее
Она бесхитростна, с одной стороны: стать Ротшильдом; она громоздка и избыточна: утвердиться среди людей, считающих его подростком.
Таков ли он?
Записки наслаиваются, вихрятся, летят; скорость происходящих событий увеличивается, Версилов снова что-то говорит; и снова все все! воспринимают Аркадия подростком, каким ему так не хочется быть.
Взросление трудно во все времена.
Вхождение в жизнь с необходимостью притираться к ней, приноравливаться ко всем ее каверзам и шероховатостях мучительно
Разнообразие мук велико, и шкала их никем не рассчитана.
Незаконнорожденный, и при знакомстве, когда узнают фамилию, непроизвольно интересуются: не князь ли?
Много унижений претерпевший в пансионе Тушара обдумывает жизнь и, вместе с классиком, вопрос: растут ли после 19 лет?
Растут до конца дней своих и потом о чем ведал Достоевский.
Жизнь форма бесконечного роста; хотя земная кажется просто движением к смерти с напластованием массы негожего на пути.
Всепримирение идей и всемирное гражданство Версилова есть одна из коренных русских болей, а всевозможного российского «боления» в «Подростке», как и в других махинах Достоевского, много, с избытком.
В России был и Николай Фёдоров со своими так толком никем и не понятыми идеями.
Мелькают коридоры, которыми проходит Аркадий, они усложняются, повороты закручиваются, записки растут
И мерцают, разворачиваясь, поля метафизики: над романом, внутри него, мерцают, втягивая в себя, даже ежели и не хочешь.
12Игра прожигала Достоевского, организуя периоды его жизни, готовя почву будущих книг; игра звенела медными дисками в его сознанье, взрывалась, уводила реальность из-под ног.