Всего за 499 руб. Купить полную версию
«В этот миг твои друзья конь, клинок и Бог», продекламировал де Бурмон, опустив веки.
Кто это сказал?
Понятия не имею. Точнее, не помню. Я прочел эти слова много лет назад в книге, которая хранилась в библиотеке моего отца.
Потому ты стал гусаром? спросил Фредерик.
Де Бурмон задумался.
Возможно, заключил он наконец. Если честно, я и сам не знаю, отчего пошел в кавалерию. Но в Мадриде я понял, что лучший мой друг сабля.
Возможно, завтра ты изменишь мнение и назовешь лучшим другом своего коня Ростана. Или Господа.
Возможно. Но если уж придется выбирать, я предпочитаю, чтобы конь меня не подвел. А ты?
Фредерик пожал плечами:
Я пока и сам не знаю. Сабля, он провел рукой по украшенной темным камнем гарде, не выпадет из опытной и твердой руки. Мой Нуаро изумительное животное; чтобы сладить с ним, мне и шпоры почти не требуются. А Бог Что ж, хоть я и родился в год взятия Бастилии, родители воспитали меня в строгости и страхе Божьем. Конечно, в армии царит совсем иной дух, но не так-то легко изменить тому, во что верил с детства. Все равно во время битвы у Бога будут и другие дела, кроме как присматривать за мной. А вот испанцы, похоже, верят в своего безжалостного папистского Бога посильнее императорских гусар и на каждом шагу повторяют, что Он с ними, а никак не с нами, порождениями дьявола, которые будут гореть в аду. Возможно, когда они потрошили беднягу Жуньяка и вешали его на той оливе, это было подношение Христу, вроде языческой жертвы
Что ты хочешь этим сказать? нетерпеливо спросил де Бурмон, опечаленный воспоминанием о Жуньяке.
Я хочу сказать, что остаются сабля и конь.
Вот речь гусара. Полковник Летак одобрил бы такие слова.
Сняв доломан и сапоги, Мишель растянулся на кровати. Он сложил руки на груди, прикрыл глаза и принялся насвистывать сквозь зубы итальянскую песенку. Фредерик достал из жилетного кармана серебряные часы с собственными инициалами, выгравированными на крышке, подарок отца, сделанный в тот день, когда сын покидал Страсбург, чтобы поступить в Военную школу. Половина двенадцатого ночи. Юноша нехотя поднялся на ноги, потянулся и аккуратно пристроил саблю к поддерживающему палатку столбу, рядом с седлом и двумя пистолетами в кобурах.
Пойду прогуляюсь, сказал он де Бурмону.
Лучше попробуй заснуть, отозвался тот, не открывая глаз. Завтра будет безумный день. Вряд ли удастся отдохнуть как следует.
Я только взгляну, как там Нуаро. Я быстро.
Фредерик накинул на плечи доломан и вышел из палатки, с наслаждением вдыхая прохладный ночной воздух.
Пламя бросало причудливые отблески на лица сидящих у костров солдат. Задержавшись на минуту у огня, юноша отправился на конюшню, откуда время от времени доносилось тревожное ржание.
Эскадронный конюх вахмистр Удэн играл в карты с другими унтер-офицерами. На столе среди засаленных карт стояли бутылка вина и несколько стаканов. Увидев Фредерика, игроки поспешно вскочили на ноги.
К вашим услугам, господин подпоручик! гаркнул Удэн, крупный усатый малый с красным от вина лицом. В конюшне никаких происшествий.
Вахмистр был угрюмый ветеран, любитель выпить и подраться, но с лошадьми управлялся как никто другой. Он носил в левом ухе золотое колечко и красил волосы, чтобы скрыть седину. Мундир Удэна, как у большинства гусар, был искусно расшит и украшен шнурами. Вкусы кавалеристов не отличались разнообразием.
Я пришел проведать своего коня, сообщил Фредерик.
Как вам будет угодно, сударь, ответил вахмистр, с явной неохотой соблюдая субординацию по отношению к мальчишке, который годился ему в сыновья. Желаете, чтобы я вас сопровождал?
Этого не требуется. Надеюсь, я найду Нуаро там, где оставил его вечером.
Так точно, господин подпоручик. В загоне для офицерских лошадей, у самой стены.
Фредерик двинулся дальше по темной тропинке, а Удэн, проводив его исполненным деланого почтения взглядом, вернулся к картам. Вахмистр терпеть не мог, чтобы посторонние совались к его лошадкам. Когда эскадронные кони были не под седлом, Удэн считал их своей собственностью. Он тщательно следил за тем, чтобы прекрасные орудия войны в редкие мирные часы были чистыми и сытыми и ни в чем не нуждались. Как-то раз, задолго до испанского похода, Удэн крепко повздорил с вахмистром кирасир, позволившим себе пренебрежительно отозваться об одном из доверенных ему коней. Кирасир отправился прямиком на небеса с чудовищной сабельной раной на лбу, и ни один из невольных свидетелей этой сцены никогда больше не позволял себе непочтительных слов о конях вахмистра Удэна.