Всего за 399 руб. Купить полную версию
Детский лепет, голуба моя, детский лепет. Ликвидатор ждал вашего приказа об устранении Ардашева и был очень удивлён, когда вы приказали ему следовать за белогвардейским резидентом в Прагу. Труп Ардашева никто бы не нашёл. Балтийское море огромно. О нём вообще бы никто не вспомнил. Но нет, вы назначили с ним встречу, как раз перед отплытием его парохода. Сидели в ресторане, болтали. Небось вспоминали, как вместе служили во славу веры, царя и Отечества, правда? Наверное, лили крокодильи слёзы по прошлой жизни? Кстати, следователь уставился на обвиняемого, а почему вы скрыли, что в сентябре 1913 года вы лично приезжали в Ставрополь к Ардашеву и даже гостили у него?
Перейдя в советскую военную разведку, я подробно описывал все, наиболее важные, оперативные дела, в которых ранее принимал участие, в том числе, упоминал и о поиске пергаментных манускриптов переписки аланского митрополита с Патриархом Византии в X веке. Ардашев тогда сыграл ключевую роль в той операции[4]. И нет ничего удивительного в том, что я оказался у него дома в Ставрополе.
Следователь достал из кармана пачку папирос «Комсомолка», спички и протянул Мяличкину.
Угощайтесь, Константин Юрьевич, вы ведь давно не курили. Правда, табак не высшего сорта, и даже не первого, но сейчас в моей стране трудные времена. Тем не менее, он приятней махорки.
Благодарю.
Я, знаете ли, в партии эсеров с 1905 года. Старый революционер. Если хотите, недоучившийся студент. За участие в митингах меня выгнали с третьего курса юридического факультета. А потом тюрьма, ссылка, опять тюрьма. Я, знаете ли, большевиком стал всего год назад. И да в своё время переоценивал Учредительное собрание и не сразу поддержал линию на вооружённое восстание. Но потом взглянул на происходящее с точки зрения диктатуры пролетариата, а не отсталого крестьянства. Поздновато одумался. Вот потому я до сих пор следователь, а не ответственный работник наркомата юстиции или ВЧК.
Мяличкин глубоко затянулся и спросил надтреснутым голосом:
Что с моей семьёй? Где жена, дочь?
Да-с, всё забываю вам об этом сказать. Ваша жена в безопасности, но под охраной. Дочь под надёжным присмотром.
То есть как? Вы их арестовали?
А как вы думали? Это необходимость, а не блажь. Её камера здесь, на первом этаже.
Ни она, ни дочь ничего не знают о моей службе. Отпустите их.
Конечно-конечно! Можно и отпустить, если вы будете со мной честны и откровенны.
Хорошо, Наум Моисеевич. Я готов признаться в преступной халатности, игнорировании указаний Центра и превышении полномочий во время командировки в Таллин. Вам этого хватит? Вы освободите жену и дочь?
Вот и славно, батенька мой! Я дам вам карандаш, бумагу и копирку. Вас отведут в камеру. Пишите обо всём подробно, в двух экземплярах, а там разберёмся что к чему И курите сколько хотите. Я распоряжусь, чтобы вам даже чаю принесли, а сахарок у меня с собой, простодушно вымолвил следователь, вынул из портфеля тряпицу, в которой было завёрнуто несколько кусков колотого сахару. Берите-берите, не стесняйтесь.
Спасибо, вымолвил арестант и взял один кусок сахару.
Посидите, пораскиньте мозгами, вспомните все детали и подробно изложите. И помните: судьба вашей семьи в ваших руках. И папиросы не забудьте. Все не дам. Мне ещё работать допоздна, а вот с двумя штучками я легко расстанусь. Извольте, толстыми пальцами он с трудом извлёк из почти полной пачки две папиросы. А завтра мы снова встретимся. Надеюсь, вы будете со мной искренни.
Следователь открыл дверь и окликнул конвойного, но ответа не последовало, и он зашагал по коридору.
Внимание Мяличкина вдруг привлёк кусочек стекла в углу кабинета. Это была половина линзы от очков. «Вероятно, били какого-то арестанта в очках», подумал подследственный и сунул находку в карман.
Райцесс появился вместе с красноармейцем.
Можете увести. Я разрешил подследственному взять курево, карандаш, копирку и бумагу. Передайте старшему по корпусу, чтобы ему дали чаю, или кипятку. Пусть пьёт сколько хочет. Скажите, что это указание следователя. Ясно?
Так точно!
И опять железная лестница, переходы, коридор и лязг замка открываемой камеры.
Мяличкин остался один. Он сел за стол, придвинул лист и, глядя на серую поверхность бумаги, будто перенёсся в Таллин, в ресторан «Родной берег». В ушах раздавались слова Ардашева, сказанные ему во время их последней встречи: «Одного я не могу понять вашей преданности большевизму. Вы для них чужой. Да, пока такие как вы им ещё необходимы, потому что для победы над всем миром нужны профессионалы, а не дилетанты. Но потом, рано или поздно, они с вами расправятся. И сделают это с превеликим удовольствием. И знаете почему? Потому что вы образованнее, умнее, и, если хотите, удачливее. Вы были полковником императорской армии, да и сейчас занимаете должность, вероятно, вполне сравнимую с прежней. А к власти пришли неудачники, завистники, ненавидящие весь мир. Начиная от Ульянова, который мстит за казнь брата всему русскому народу, заканчивая последним босяком, боявшимся раньше даже взгляда городового, а теперь, нацепившим красный бант и получившим винтовку. Беда России в том, что у большевиков отрицательная мотивация поступков. Они хотят переделать мир с помощью насилия, войн и диктатуры. И вы, Константин Юрьевич, станете одной из жертв волны красного террора».