Александр Фролов - Внутри точки стр 8.

крошки насколько дрожь
геометрия кожи в лакунах
купается первая птица
пускающая левое веко
в изодранный смерчем
промежуток ткань парит
матовой лёгкостью между
вдохом и колебанием воздуха
ткань выстилающая любой
отказ возврат к истоку вместо
длинной фразы брошенной
поперёк и немного наискось
к траектории холода
убывающая стена памяти

за ней пустые падежи смятые
крылья ветрам подобны паузе
хрусту ветвей тени евклидовых
вен ведут свою кровь по лезвию
длиной в птичий стон ящерицы
текут первые имена тяжесть
вне рук глиняной куклой
к утру прислоняясь лицом

переходили другим бродом
ведомые мгновением не спящие
в смысловых сквозняках
обложной дождь выжженные
алфавиты мы ждали пока вода
притаилась мёртвой не пускает
к окончаниям зерно вращающее
поле на одном указательном
жесте

кто так и не назван бездомен
тираж леса шаги в тяжёлое
искусственному глазу ты
полустёрта с изнанки глагола
выстроишь соль по сгущённому
мрамором руслу в пурпурной
воронке как ты возможна когда
в гранях север просматривается
как будто побеги собранные
с декабрьских ржаных небес

Здесь мы закопали первую книгу за гребнями вещества
просматривается жгут фосфора, стянувший пепельное лицо ровно посередине
или это тёмным лучом падает запад от виска до виска,
                              от холма до холма текут в истощении числа,
т. е. стекло или его границы снег, летящий сквозь каркас уравнения: седина,
                                                                      молоко:
сколько мы ещё будем способны слышать, как с этажа на этаж стекает смола,
как пылающий ветер, устав от себя,
                              выходит из «себя» зыбких границ, наблюдая
гранит,
приютивший золотое сечение в начало отсчёта, приняв за вспыхнувшего мотылька
                                                                      то,
с каким усилием губы не пускают воздух в отверстия гласных горят города,
деревни закутаны в цинк: разброс по карте матовых сновидений

сколько мы ещё будем способны слышать, как с этажа на этаж стекает смола,
как пылающий ветер, устав от себя,
                              выходит из «себя» зыбких границ, наблюдая
гранит,
приютивший золотое сечение в начало отсчёта, приняв за вспыхнувшего мотылька
                                                                      то,
с каким усилием губы не пускают воздух в отверстия гласных горят города,
деревни закутаны в цинк: разброс по карте матовых сновидений

                              (основание для реки), 

прорастёт ли письмо (хоть мы не просчитывали вероятность наперед)?
чего ожидать в такой пасмурный день?  скоплений? дождя?  или

обломок стены, фотография рта в контексте летящих навстречу
разодранных сумраком фар, беглый символ в устье ночи, перешагнувший
                                                            возможность
«раскрыть», что плывёт по зрачку,
если резко коснуться твоих губ обрывком бумаги в слабеющем свете заката
 колебание 

так эхо взрослеет в дугах камней
параллельно расширению зрения.

Вялостью течь вообразить. Ростки принимать «другим».
Пахнет скошенной травой; серебро опыляет гнёзда, делит надвое «целое»:
тень хрустит,
                           та что пение корня,
                           другая разлёт сахарной дымки, что и размах голосов
                    в подтверждение восходящей рукописи, сметающих стальную чешую
со «знания», с какой-либо попытки обернуться «чистой тотальностью»,

формой уходить в мягкое умирание солнца, вблизи крепостных стен, где вихрь
латает пустоты в местах разрушенных звёзд о крылья тлеющих птиц в окончани
ях                    августа, но если ближе страниц, почему-то не принятых почвой,
хотя мы следили,
                    (разобрав все несвязности, свободно висевшие между скрытных
смещений полудня в регистрах нисходящих потоков пепла),
чтобы книга снилась себе, как лето догорает в бесцветности вырванной фразы из
повествования, так бережно хранимого городскими сумасшедшими.