Всего за 149 руб. Купить полную версию
Смотрю всегда
Смотрю всегда на облака
С земли, издалека.
Но кажется, моя рука,
Коснувшись их слегка,
Могла бы по небу поплыть,
Все тело вверх подняв,
И там бы тоже смог я жить,
И бестелесным став.
Но это только лишь всего
Иллюзия, мечты,
Не изменить ведь ничего,
К земле привязан ты.
Лишь после смерти, может быть,
По небу не спеша,
Чтоб светлым облаком поплыть,
Вспорхнет твоя душа.
Мы в места эти ходим не часто
Мы в места эти ходим не часто
Лишний раз зачем сердцу болеть?
Но мы к ним поневоле причастны
Раздвигает здесь занавес смерть.
И на сцене спектакля кусочек:
Каждый зритель, и он же актер.
Ты родных узнаешь среди прочих
И жалеешь, что вел с ними спор
О вещах преходящих, неважных,
Сколько криков, истерик и слез,
А теперь и обидно, и страшно,
Что бездумно им горе принес.
Четверть часа картинки былого
Есть у каждого в жизни, судьбе.
Почему же заветное слово
Очень поздно приходит к тебе?
Не мешает ни вздоху, ни взгляду
(Это место уже вдалеке).
Только тяжесть чугунной ограды
До сих пор ощущаешь в руке.
Дружили гармошка со скрипкой
Дружили гармошка со скрипкой,
Играли в умелых руках.
Гармошку встречали с улыбкой,
А скрипку с печалью, в слезах.
Они кочевали по свету,
По свадьбочкам, похоронам,
Братание странное это
Никак не понять было нам.
Владельцы их, пьющие оба,
Русак и галутный еврей,
Толстяк и, как спичка, худоба,
Совсем не похожи, ей-ей.
Что общего у музыкантов,
Запойная к музыке страсть?
А может, сдружились таланты,
Чтоб в жизни совсем не пропасть?
Скитались, порой голодали,
Довольствуясь скудной едой,
И горькое зелье вкушали
Из кружки заветной одной.
Их знали в деревнях, и селах,
И в дальних глухих хуторах.
Один был с усмешкой веселой,
Другой с вечной грустью в глазах.
Но все в нашей жизни так зыбко,
А к музыке злоба глуха.
Сгорела в Освенциме скрипка,
Гармошку порвал вертухай.
Мне надо чувствовать
Мне надо чувствовать, что я среди своих,
Что рядом тот, и тот, и даже этот,
Взгляд глаз зеленых, карих, серых, голубых
Парить готов я, их теплом согретый.
Они поймут меня, прав я или не прав,
Поверят в искренность, в беде не бросят
И похоронят тихо среди старых трав
В какую-то от слез сырую осень.
За столом
Мы с бульбы лупили «мундиры»,
Камсичку цепляли за хвост.
Луна недорезанным сыром
Не смела оставить свой пост.
Она нам в окошко светила
Намеком, что вечер уже,
Бутылка последняя стыла
В своем ледяном «гараже».
С ней снова продолжим «поездку»
За стареньким стертым столом,
Стихов золотую нарезку
Читаем, порою поем.
И в домике том деревенском
Мой добрый товарищ-вдовец,
Тоскуя об образе женском,
На фото глядит, как слепец.
Я житель двух домов
Я житель двух домов под крышею одной:
То мрачен свод небесный, то он же голубой.
Во мне живут два дома, я тоже дом для них,
Мы хорошо знакомы свои среди своих.
Я склеил половинки из этих двух домов,
В них разные начинки, но симбиоз основ
Вот так сложил я пазлы с начала до седин,
Хоть языки и разны, но для души один.
Кто в ожиданье чуда, кто сам его создал.
Смотри, вот у верблюда ведь тоже два горба,
Он может и в пустыне, он может по траве
Нести свою поклажу, решенье в голове.
Ты слышишь звук симфоний, чем жизнь так дорога,
В ней женщины и кони, моря, леса, луга.
Я как медведь
Я, как медведь, чужую ем малину,
Не мыв, не проверяя на червей,
И ласково мне греет спину
Незлое солнце бывшей родины моей.
Малина вдоль дороги, у забора,
А если без ограды, то ничья.
Рву ягоды поспешно, без разбора,
Так путник жадно пьет из чистого ручья.
Наемся наперед? Да нет, едва ли,
Но не забыть малину ем с куста
Кусочек мира, что так пасторален,
В той новой жизни, что сегодня непроста.
Мороз добавил в снег крахмал
Мороз добавил в снег крахмал
С замерзших простыней,
Тот захрустел и застонал
Под тяжестью саней.
И лошади средь белых ос
Неслись, буланый вихрь,
Которому не брат мороз,
По-зимнему был лих.
Закутан в дедовский кожух,
Под боком, рядом с ним,
Я думал, маленький лопух,
Вся жизнь пройдет средь зим.
Давно то было, я подрос,
Сегодня среди тех,
Кто никогда не знал мороз,
Не мял руками снег.