Всего за 349 руб. Купить полную версию
На «Красной Баварии».
Да ты что! ужаснулся капитан, вытаращив и без того выпуклые бледно-голубые глаза. Ну всё кранты! Как пить дать обанкротится заводик! Половина Петроградской уже там подвизается
Пошутив ещё немного о печальной участи «Красной Баварии», участковый вежливо попрощался и, наказав «ребяткам» не шалить, пошагал по аллее. Дружинники двинулись следом.
Капитан сильно мне не понравился. Выпячивает свою хитрость, даже бравирует ею: вот, мол, я весь на виду плутоват немножко, зато добр. Артистичности ему было не занимать, только вот глаза в образ не вписывались гадючьи у него были глаза. Ходили слухи об исключительно грязном дельце сутенёрстве «в промышленных масштабах» с привлечением малолеток обоих полов, в котором он якобы был замешан на предыдущем месте службы. Насколько это было правдиво, никто не знал. Однако было ясно, что в его милицейской карьере случился какой-то сбой: возраст предпенсионный (по критериям МВД), а он всего лишь капитан.
Приблизительно через неделю после знакомства с участковым, я угодил в милицию. Допоздна засиделся у приятеля он вызвался меня проводить. Дошли до Сытного рынка и оказались в центре заварушки: пьяный мужик с дрыном наперевес гонялся за компанией молодняка. Пацаны разбегались в разные стороны, но быстро возвращались, бросали в пьяного всем, что попадёт под руку, выкрикивали дразнилки. Кружили по улице, точно в пятнашки играли. Мы с приятелем остановились понаблюдать и в этот момент подкатил полный дружинников автобус. Мужик с дрыном, хоть и был пьян, успел смыться, остальных меня с товарищем в том числе дружинники взяли в кольцо и потребовали предъявить документы. Тех, у кого документы нашлись, отпускали восвояси, а тех, у кого не было, загоняли в автобус. У приятеля паспорт был при себе, поэтому его отпустили.
Так в двенадцатом часу ночи я оказался в аквариуме камере с перегородкой из толстого оргстекла. Ругал себя: десять раз мог удрать, но не стал претило бегство, унизительным казалось. Щепетильность подвела.
На мою беду, камера была набита битком присесть негде. Публика грязноватая, пьяненькая. Галдели, кто во что горазд. От смрада слезились глаза: накурено хоть топор вешай, да ещё в уборной за фанерной перегородочкой метр на метр унитаз забился. Потопа было бы не избежать, если б не прикорнувший возле перегородки дед: истекающую из унитаза жижу впитывало его драповое великанского размера пальто. Старик сладко похрапывал; из-под надвинутой на глаза шляпы торчал пористый, будто из пемзы выструганный нос.
Скрепя сердце, я стал настраиваться на долгую мучительную ночь. Тут произошла потасовка. Худой как щепка, одетый в рваньё тип, не переставая, бубнил, словно мантру, какую-то ерунду: «Ма-а-ка́, ма-а-ка́», и вскрикивал капризно: «Купли чиколатку!» Его просили замолчать, но он будто не слышал, нудил и нудил. А когда кто-то отвесил ему затрещину, затянул во весь голос: «Ма-а-ка́». К нему подскочили, окружили гурьбой. «Заткнись, падаль! Хавальник завали!» орали ему в лицо. «Купли чиколатку!» огрызался оборванец.
Разболелась голова. Я уже и сам готов был заорать, чтоб все заткнулись, как вдруг в дежурную часть, где, собственно, и располагался аквариум, зашёл наш участковый. Я постучал по стеклу. Он обернулся и, увидев меня, заулыбался. Сказал что-то дежурному офицеру. Тот поводил пальцем в журнале и пошёл открывать камеру.
Что, Дима, загулял маленько? Кулаки зачесались? Кулаки это, милый мой, неосмотрительно, да-с, журил капитан, пока дежурный искал в столе мои ключи с бумажником.
Я начал было оправдываться, но он меня перебил:
Да ладно, я ж понимаю: дело молодое, тем паче не женат. Ступай себе, Дима, поспи, сказал он, вскинув ладони к плечам, будто сдавался перед правами моей молодости, и улыбнулся на прощанье. Меня его улыбка слегка нервировала: ростом он был пониже меня, но, когда улыбался, широко растягивая свои большие красные губы, я отчего-то чувствовал себя недомерком; казалось, он надо мной нависает, будто хочет меня своим улыбчивым ртищем обмусолить, поставить засос или ещё какую гадость сотворить.
Я шагал к дому, с жадностью глотая прохладный воздух, в голове вертелось: «Ма-а-ка́, купли чиколатку!»
Закончился май. По городу гуляли слухи о продуктовых карточках; пустели прилавки подступал кризис. Меня это тревожило, но не особо, как-то мимолётно нет-нет, да и кольнёт беспокойство. Раздражали перебои с сигаретами.