Всего за 399 руб. Купить полную версию
В тесной клетке без окон, с двойными стальными дверьми самой зловещей тюрьмы Дании фантазии в ум не идут: не до них!
Навряд ли разумно с моей стороны пытаться вернуться к истокам собственной жизни и заново пережить ее ужасы, но все лучше унынья монотонного ожидания конца
3.
Итак, меня зовут Кир, и родился я не сегодня.
Лист с дерева по случаю не слетает тем более, имена к человеку так просто не прилепляются.
Как ни лестно мне было себя представлять некой далекой реинкарнацией древнего победительного царя Кира привет мне, скорее, был послан от Кира-святого мученика.
Родного отца я в глаза не видел почти до последнего времени
Мать моя посвятила мне жизнь: замуж не шла, мужчин или подруг до себя не допускала, и даже на работу дворничихой в нашем дворе отлучалась исключительно по ночам, покуда я спал.
Сразу скажу, что она на меня никогда не кричала.
Тем более, пальцем не тронула.
Но и доброго слова увы! от неё не слышал.
Мы с нею практически не разлучались.
Общались едва, односложно и по необходимости.
И пользовалась она, преимущественно, повелительными глаголами, я же неуверенными наречиями.
Сестер или братьев мне Бог не послал, о чем я не раз сожалел.
Любая попытка обзавестись дружочком в образе кошечки или щенка (молчу про соседских детей) матерью моей пресекалась решительно и на корню.
«Посторонние нам ни к чему, Кир!» тягостно произносила она, пронизывая меня, как рентгеном, тяжелым взглядом своих немигающих глаз цвета дождевой воды, и прибавляла. Ради тебя одного, Кир, живу, уж поверь!»
Полные света слова ради тебя одного живу! отчего-то при этом звучали с угрозой.
В первый класс я пошел в восемь лет, с опозданием на год все по той же причине: мать моя не желала со мной разлучаться.
Но и там я садился у окна, чтобы она могла меня видеть, стоя через дорогу, напротив, в скудной тени засохшего ясеня.
Во все мои ученические годы она ни разу не отлучилась с поста у мертвого дерева.
И сколько её ни просили не мучить меня и себя она продолжала стоять, как стояла, и неотрывно глядела в мою сторону.
Поскольку все просьбы и мольбы ничем не кончались в конце-то концов, её и оставили в покое.
Не раз, и не два доводилось мне слышать: «вот, мать!», «вот, безумная мать!», «вот, не мыслит жизни без сына!», «вот это любовь!».
Люди, они ошибались
Я и теперь, спустя вечность мог бы назвать любую морщинку на её некрасивом и непроницаемо угрюмом лице, по памяти перечесть следы от царапин, порезов или ожогов на её крепких жилистых руках, и даже число заусениц вокруг обкусанных ногтей но я не припомню, когда бы она из-за меня потеряла голову.
За годы, что мы с нею прожили в тесной каморке, я много раз видел, как она стонет или улыбается во сне, но то с ней случалось исключительно во сне, и никогда наяву.
И безумной она не была, и хотела всегда одного: не упустить меня из виду!
И после, потом, и всегда на протяжении жизни её безмолвная тень неизменно следовала за мной, и не было дня или мгновения, когда я бы не ощущал её присутствия находился я рядом или за тысячи километров от неё
4.
Я так никогда у неё не спросил: любила ли она меня хоть сколько-то и хоть когда-нибудь (из боязни, должно быть, услышать: нет!)?
По той же причине, наверно, и сам не пытался определить свое чувство к ней если можно назвать этим словом мое состояние тотальной зависимости от неё.
Я только денно и нощно помнил о ней (помнил, не вспоминал!) и всегда был предельно чуток к любым её проявлениям в мой адрес будь то недовольный вздох, выражение глаз, нечаянное касание или окрик.
Еще в раннем детстве я пристрастился рисовать в уме насекомых, птиц, зверей, каких видел и знал; всякий раз, помню, я пририсовывал к туловищу муравья, стрекозы, кошки или вороны до боли знакомую женскую голову.
Или, решая задачу, я выходил на дорогу из пункта «А» и всегда точно знал, кто движется мне навстречу из пункта «Б».
Я мог бесконечно петлять и кружить мы с ней неизменно встречались!
Случалось, разглядывая в микроскоп личинки лягушек, я представлял себя на месте личинок и мать мою у окуляра; холодный зрачок её глаза с другой стороны микроскопа, многократно увеличенный, казался мне фантастическим чертовым колесом.
Смотрелся я в зеркало, или глядел на огонь, или заглядывался на облака всюду мне рисовались знакомые черты