Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Видимо, только потому, что там вряд ли можно будет обнаружить какие-нибудь следы, заметил я.
О! воскликнул Сингер. Похоже, наши мысли движутся в одном направлении. Ты думаешь, что
Просто эти Левингеры не хотели делиться с Хузманом двумя миллионами. И разыграли представление. По-моему, очевидно, что все, рассказанное Левингером, фантазия.
Я бы не сказал, что это очевидно, покачал головой Сингер, но есть достаточные основания полагать именно такое развитие событий.
Твои соображения, полюбопытствовал я.
Смотри. Зачем Михаэль дал интервью? Он же понимал, что этим привлекает к себе внимание. Обычно лотерейные миллионеры оберегают свое инкогнито им не нужны нуждающиеся родственники, зачем им просители, ищущие спонсоров и меценатов, зачем лишнее внимание соседей и всякой швали, наконец? Дальше. Дурацкая идея поплясать на деньгах. Идея, по словам клиента, была высказана не им, а Левингером. Далее. Само похищение. Ты прав, все это смахивает на дурной театр.
Ты думаешь, что субботу и воскресенье Михаэль провел у каких-нибудь родственников?
Не исключено, но маловероятно. Родственники могли проговориться в присутствии Хузмана, и тот, даже при его доверчивости, заподозрил бы неладное. Друзья отпадают по той же причине. Он мог съездить, скажем, в Эйлат и снять номер в гостинице имея столько денег, он мог себе это позволить. А жена звонила ему и информировала о том, как развиваются события.
Дочка начал я.
Да, перебил меня Сингер. Это слабое звено. Она не должна была знать ничего. То есть ничего вообще. Ни о договоренности надуть Хузмана, если такая договоренность имела место, ни о похищении, если Михаэля действительно кто-то похищал. В обоих случаях байка, рассказанная ей, по словам Хузмана, Сарой, вполне годилась. Любопытно, девочка тоже плясала на деньгах или ее к этой оргии не допустили, чтобы она не решила, что родители повредились в уме?
Неважно, заметил я, у девочки информации не получить, это ясно. Значит, исходим из предположения о том, что Левингеры попросту решили не платить Хузману и разыграли историю с похищением, твердо зная, что Хузман не сможет отказать, если будет поставлен перед выбором: кошелек или гибель друга. Для этого нужно было, чтобы деньги были выданы Хузману наличными, иначе он должен был бы пойти в воскресенье в банк, и ему были бы заданы вопросы, а он, в отличие от Левингеров, куда более плохой актер. Он не смог бы скрыть «правду» о похищении, директор банка непременно позвонил бы в полицию И так далее. Наличные намного упростили дело. И еще один аргумент слабый арабский акцент похитителя.
Ну, это тривиально, махнул Сингер. Это просится. О'кей. Пожалуй, шанс вернуть деньги не так мал, как мы изобразили Хузману, верно?
Видишь ли, сказал я, зевнув, если бы я не сомневался в том, что похищение произошло в действительности, я бы не стал тебе звонить. Ты ж понимаешь, что, уплыви деньги на территории, шанс вернуть хотя бы агору стал бы равен нулю.
Сингер поднялся.
Поеду к Левингерам.
Хочешь сразу
Нет, сегодня я послежу за домом, посмотрю, как они будут действовать, составлю представление. А завтра нагряну с визитом. Деньги наверняка в квартире, перевозить чемоданы в другое место слишком рискованно, учитывая паблисити в газетах.
Согласен, сказал я. Легкое дело, верно?
Странно, но у меня уже тогда было ощущение, что легкость эта кажущаяся.
* * *
К вечеру странный клиент совершенно выпал у меня из памяти. И без него забот хватало. Позвонил старый знакомый Фарук Аджеми и начал плести несусветную историю о том, как строительный подрядчик со странной фамилией Макарозен не выплатил долг в размере ста семидесяти тысяч шекелей, и как теперь он, Фарук, из-за этого задолжал банку, и банк В общем, обычная история, какие приключаются по десятку в день, но особенность состояла в том, что Аджеми был израильским арабом и строил для арабов в районе Рамле, а в компаньоны брал еврея, и всегда это обходилось ему, хотя и дороже, но спокойнее. Межнациональные отношения Фарука не волновали он точно знал, что когда-нибудь в будущем Рамле вновь станет арабским, точнее говоря, палестинским городом.
Когда Аджеми явился ко мне впервые было это вскоре после Войны судного дня, я, помню, обиделся за еврейскую нацию и даже готов был указать посетителю на дверь. Уловив на моем лице выражение сдерживаемой свирепости, Аджеми сложил руки на груди и заявил: