Всего за 288 руб. Купить полную версию
Вопрос был с очевидной подковыркой, Тома не могла этого не понимать, но я все-таки сделал предостерегающий жест, на который старший инспектор сразу обратил внимание и укоризненно покачал головой.
Заколол пробормотала Тамара. Никого он не мог заколоть этим
Да-да, отступил Стадлер, я имею в виду, заколол по сценарию либретто, как это у вас называется.
В правой, решительно сказала Тома. Мы много раз репетировали эту сцену, Томмазо стоял передо мной, чуть справа, я была спиной к залу, а Том Винклер выходил из-за группы хористов, значит, тоже справа от меня, и правой рукой
Точно правой?
А что, не удержался я от вопроса, вы смогли доказать, что удар был нанесен левой рукой?
Стадлер повернулся ко мне и внимательно оглядел с ног до головы, будто только теперь сравнивая мою личность с фотографией на документе.
Вы физик? спросил он. Я кивнул. Да, знаете Наклон и направление Удар, скорее всего, нанесен был левой рукой, причем Этот человек, убийца, ростом был ниже Винклера. Примерно как вы.
Тамара вскрикнула и прижала руки к щекам.
Вам это что-то напомнило, мисс? быстро спросил Стадлер. Говорите сразу, не задумываясь. Кого? Что?
Нет, пробормотала Тамара, и я, конечно, понял, что пришло ей в голову. Николас. Низкорослый левша Николас, вполне способный убить мать родную, лишь бы получить главную роль на премьере. Чепуха, и Тома это прекрасно понимала. Нет, просто удивительно.
Удивительно, кивнул Стадлер. Я вам так подробно рассказываю, потому что все равно это будет в вечерних газетах, вы же знаете журналистов, они из меня это вытрясли.
Он дернул плечом, но не стал развивать тему об акулах пера, мешающих работе городской полиции.
Если вам что-то пришло в голову, мисс, то, надеюсь, рано или поздно вы мне об этом скажете. Да, так мой второй вопрос, на который вы не ответили: держал ли мистер Винклер что-нибудь в левой руке?
Я нет, ничего. Не знаю. На Анкастреме был длинный черный плащ, и левая рука он держал ее под плащом, и я никак не могла видеть
Держал под плащом, задумчиво повторил Стадлер. Но ведь если бы он взмахнул левой рукой, вы могли это заметить.
Он не махал левой рукой! воскликнула Тамара.
Вы уверены? Это важно.
Послушайте, офицер, опять не удержался я от замечания, там, кроме Тамары госпожи Беляев было человек двадцать хористов.
Женщины, кивнул Стадлер с таким видом, будто женщина-свидетель есть существо, не способное заметить ничего, кроме фасона платья или формы серег.
Женщины-хористки, повторил я. Их-то вы спрашивали? И если хотя бы одна обратила внимание на то, что Анкастрем Винклер что-то делал левой рукой
Никто, сказал Стадлер, никто не обратил внимания. Эти дамы вообще на Винклера не смотрели, он им сто лет не нужен, все его движения они знали наизусть и потому следили только за дирижером, чтобы вовремя вступить.
Да, сказала Тамара, это верно, там для хора сложное вступление, надо быть очень внимательными.
Послушайте, офицер, я давно хотел задать вопрос, еще тогда, когда Стадлер попросил у меня документы, и сейчас, решив, что разговор пойдет по второму кругу, спросил, наклонившись вперед, чтобы видеть, как отреагирует старший инспектор на мою, скорее всего, не известную ему, информацию, послушайте, вы, конечно, знаете, что тогда же, когда был убит Гастальдон, в Стокгольме при аналогичных обстоятельствах убили тенора Хоглунда? Кстати, во время генеральной репетиции той же оперы Верди. Правда, в Стокгольме, в отличие от Бостона, ставили классический вариант не «Густава», а «Бал-маскарад».
Стадлер медленно поднял взгляд и уставился на меня так, будто я сообщил ему о втором пришествии или, как минимум, о новом нападении исламских террористов на небоскребы Манхэттена. Я подумал, что старший инспектор обладает телепатическими способностями и именно таким образом собирается получить у меня дополнительную информацию о происшествии в Стокгольме. Тома, вероятно, тоже не спускала с меня глаз, могу себе представить, как ее поразило это сообщение, но я-то в ее сторону не смотрел, я играл со старшим инспектором в гляделки и, должен признать, результат оказался не в мою пользу. Я не выдерживаю, когда не понимаю смысла послания, содержащегося в направленном на меня взгляде. Или смысла вопроса. Или вообще смысла.