Не было ничего, что могло бы дать Уоррену прямую подсказку, но он непоколебимо стоял на том, что в жилах этой девушки течет и кровь какого-то другого народа.
Однако Уоррен счел бестактным ставить под сомнение что-либо, сообщаемое ею, и потому изрек:
— Теперь, когда мы познакомились, могу я предположить, что вы делаете в Париже и почему так стремитесь его покинуть?
Видимо, его манера выражаться слегка позабавила ее. Она, как показалось Уоррену, чуть-чуть улыбнулась, прежде чем ответила:
— Вы обещали, что мы будем говорить… о вас!
— Очень хорошо, и я сдержу слово. Кстати, позвольте заметить, я привык всегда выполнять данные мною обещания.
Он вновь хотел заверить ее в том, что в любой момент позволит ей уйти, как только она захочет, ибо не строит каких-либо других планов относительно нее.
— Я прибыл в Париж, — продолжал он, — сегодня вечером из Африки, и первое, что я сделаю завтра утром, — уеду в Англию.
— Вы посетили Африку? Что вы там делали?
— Я был в экспедиции вместе с другом, который пишет книгу о племенах Северной Африки, главным образом о берберах. Мы побывали в местах, где никто никогда до этого не видел белого человека, и едва не сложили там свои кости.
— Похоже, там было очень опасно!
— Очень! Однако — я уже вам об этом говорил — путешествие излечило меня от желания покончить с собой.
Она посмотрела на него оценивающим взглядом, исследуя его элегантный костюм, и, вероятно, сделала какие-то выводы.
Спустя секунду она сказала:
— Вы не выглядите как человек, у которого… есть основания… пожелать себе… смерти.
— Есть и другие основания для самоубийства наряду с безденежьем!
— Да, наверное, есть, — согласилась она, — но оказаться совсем без гроша… и одной — это… более чем страшно!
Тон, каким она произнесла «одной», заставил Уоррена понизить голос.
— Кого вы потеряли?
— М-мою мать.
— И у вас нет отца?
— Мой отец… умер.
Ее голос дрогнул на последнем слове, и Уоррен почувствовал, что обстоятельства кончины ее отца связаны с какими-то слишком мучительными воспоминаниями.
— И у вас нет других родственников, которые могли бы о вас позаботиться?
— Н-нет… в Париже нет.
Было совершенно очевидно — у нее нет денег, чтобы уехать куда-либо, и он заметил:
— Кажется невероятным, чтобы кто-нибудь в этом переполненном городе не имел друзей, родственников или знакомых.
Она отвернула лицо, как бы не желая отвечать, и он увидел, что у нее очень длинные, темные ресницы.
— Тогда, наверное, — непринужденно произнес Уоррен, — я был послан в качестве вашего ангела-хранителя, чтобы спасти вас от самой себя.
— Это то, чего вам не следовало делать.
— Почему же нет?
Она вздохнула.
— Потому что это лишь… продлевает агонию.
Он не успел ответить, так как гарсон принес суп виши и поставил перед ними тарелки.
Вслед за супом на столе очутились корзиночка с хрустящими булочками, еще теплыми, только из печи, а также внушительный судак со сливочным маслом.
Вот тогда-то Уоррен понял, как отчаянно голодна Надя, — не потому, что она сразу же набросилась на еду, а, напротив, оттого, что обдуманно выжидала, как бы отсчитывая секунды, прежде чем протянуть руку и прикоснуться к булочке.
Медленно, столь медленно, что было ясно — она изо всех сил старается вести себя прилично, она разломила булочку, потянулась к маслу и чуть-чуть намазала им корочку.
Потом опять помедлила, прежде чем поднести ко рту намазанную половинку булочки.
Уоррен сделал вид, что не замечает.
Дабы не смутить девушку, он попробовал шампанское и попросил разлить лишь немного по стаканам, а потом оно опять перекочевало в ведерко со льдом.
Он также заказал бутылку минеральной воды.
К тому времени как все это было проделано, Надя деликатно и неторопливо съела ложку супа.