- И правда, дедушка! - затараторили взволнованно, сочувственно женщины. - С ним лучше не связываться!..
- Спускай собак, - твердо говорит слепец.
- Мы все в свидетели пойдем, - подзуживает Семен.
- И спустил бы, - с улыбкой говорит Трубников. - Да старуху твою жалко. Эй, Алешка! - крикнул он племяннику. - Давай сюда...Свезем этих бродяг в район и сдадим в милицию. Ну, живо!
- Стой! - с тем же твердым достоинством говорит старик. - Иду, непотребный ты человек!
- Иди, иди, да только без посоха.И нечего бельмы таращить, ты мне глаза покажи. - И Трубников слезает с тарантаса.
Старик опускает свою косо задранную к небу голову, и под седыми нависшими бровями засияли два голубых озерца, два живых, острых, не поблекших с годами глаза. Он подал руку старухе и повел ее за собой, твердо и крепко ступая по земле лаптями.
Обманутые женщины принимаются поносить странников.
- Ловко нас Егор Иваныч поддел! - утирая старческую слезу, со смехом говорит старуха Самохина - А мыто губы распустили!
- Дядь Сень, ну как, пойдешь в свидетели? - ехидно подзадоривает Егора Трубникова Мотя Постникова.
Семен со злобой глядит на женщин, затем медленно бредет прочь.
Трубников подсаживает стариков в латаный-перелатаный тарантас. В тарантас впряжен тоже старый, костлявый, с глубокими яминами над глазами, некогда каурый, а теперь грязно-желтый мерин Копчик.
- Давай в интендантство, - тихо говорит Трубников Алешке.
Поднатужившись, Копчик захромал по дороге.
"Выезд" подкатывает к длинному полусгнившему сараю. Возле сарая колхозники - среди них Надежда Петровна - складывают в штабеля брикеты назема
- Сколько привезли? - подъехав, спросил Трубников жену.
- Как обещано, десять тонн, - ответила Надежда Петровна, с любопытством присматриваясь к старикам.
- Ну, как навоз, дед? - спрашивает Трубников. Старик, хмурясь, нагнулся с сиденья, взял из штабеля брикет, покрутил, швырнул назад и вытер руку полой армяка.
- Дерьмо навоз, - сказал он медленно.
- Почему?
- Дерьма мало, одни опилки.
- Можно на подкормку пустить?
- Вреда не будет.
- А польза?
- Кой-какая.
- Ясно! Поехали. Давай, Алеша, на Гостилово.
...Тарантас шибко катит задами деревни мимо полей, реденьких зеленей, котловин, полных мутноватой воды, мимо березовых перелесков в темных кулях вороньих гнезд.
Рука захватила горсть земли.
- Пора овес сеять? - спрашивает Трубников, разминая землю.
Трубников со стариком стоит на краю поля, возделанного под овес. Что-то небрежное, важное до высокомерия и вместе серьезное, глубокое появляется во взгляде, во всем выражении худого, темного лица старика...
- Да уж дней с десять пора было!
- Ты не путаешь?
- Овес ранний сев любит, кидай меня в грязь, буду князь.
- Как ты сказал?
- Не я - народ говорит.
И тут совсем рядом раздается песня:
На столе стоит
Каша ячневая,
Хороша любовь,
Да внебрачная!..
- выкрикивает женский голос. Трубников с любопытством прислушивается.
На столе стоит
Каша пшенная,
Хороша любовь
Запрещенная!..
- поет молодой чистый голос.
Раздвинув кусты орешника, Трубников выходит к ложбинке, где полдничают женщины-пахари. Перед ними на земле котелок с кашей, толсто нарезанный хлеб, несколько луковиц, крупная соль в тряпочке. Чуть поодаль пасутся коровы.
- Хлеб-соль! - говорит Трубников. - Как поживаете?
- Цветем и пахнем! - вызывающе отвечает Полина Коршикова - Присаживайся председатель! Не каша - разлука!
- Спасибо, я сытый.
- Брезгуете? - поддевает Трубникова Лиза
- Небось балованный! - замечает третья женщина - К колбасе приучен!
- Слышь, председатель, - говорит, поднимаясь с земли, четвертая женщина, - когда же твои обещания сбудутся? То нам авансом грозился, а то...
- Ихние авансы поют романсы, - перебивает Полина.