Галина несколько лет не позволяла ему ночевать в своей квартире. С Иваном не знакомила, Елене о нем не писала, и даже от Шуры утаивала его.
Однако одним прекрасным воскресным днем они под руку прошлись по Байкальской и по двору, вместе вошли в подъезд, а утром вместе отправились на работу: Геннадий - слесарить на завод, а Галина - заведовать столовой, в которой ее снова повысили в должности, и она могла не прирабатывать - денег хватало (к тому же Геннадий получал прилично, а Иван и Елена в материнской подмоге уже не нуждались).
Потом прилюдно стала звать его Геником, а Геннадий ее - Галчонком.
- Гляньте, гляньте, прямо-таки божьи одуванчики, - ласково язвили соседки, завсегдатаи лавочек, провожая взглядами Галину и Геннадия.
- А что - живут друг для дружки, и молодцы!
Геннадий был низкорослым, коренасто-сутулым мужичком с большими грубыми "слесарскими" руками, с крупной набыченной головой. А Галина - все такая же худенькая, как девочка, и выше Геннадия почти на полголовы. Она несомненная красавица, само изящество, хотя на неминуче-нещадном возрастном увядании. Он - весь угрюмо-мрачный, квадратно скроенный. Она - начальство, с высшим образованием, офицерская вдова. Он - простой, самый что ни на есть простой слесарь, с восьмилеткой и училищем за плечами.
Но самым удивительным в этой паре было то, что, когда они сошлись, Галине уже соскользнуло за пятьдесят пять, а ему не вскарабкалось, кажется, и к сорока или, поговаривал всезнающий соседский люд, даже и тридцати пяти не минуло. Никто не верил, что они год-два или три от силы проживут вместе, "какой-нибудь худо-бедной семьешкой".
Шура, шаловливо посверкивая глазами, как-то высказала Галине:
- Ну, побалуйся-поиграйся с ребеночком... девонька-старушка!
Смеющаяся Галина, притопывая каблучками, "барыней" прошлась перед Шурой, задиристо махнула пуховым платком по ее носу:
- А что? И поиграюсь! - Но тут же прижалась к ней и доверительно сказала: - Что же, Шура, по-твоему - оттолкнуть и обидеть мне человека? Я не вылавливала Гену, не расставляла сетей. Увидел он меня в столовой, а после работы - пошел, побрел за мной, как когда-то и Данилушка. Все молчит, молчит, а как взгляну на него - краснеет да бледнеет. Думала, походит и отвяжется, найдет какую моложе. Ан нет! Хвостиком моим стал. Пришлось заговорить с ним. Понравился человек - степенный, не ломака, весь такой открытый и простой. Он детдомовский, сиротинушка, но такой, знаешь, ласковый и отзывчивый вырос, хотя с виду многим воображается, что законченный мужлан. Он, Шурочка, так мне нашептывает: "Я тебя, Галчонок, жалею". Вот ведь как: молоденький, а понимает, что бабу надо жалеть. Слышь, не просто любит, а жалеет. И я стала жалеть его... на том и слюбились, - грустно улыбнулась Галина.
Иван почти не общался с Геннадием, первое время даже не здоровался с ним, когда забегал к матери, в основном, позаимствовать деньжат. Но Геннадий сам стал к нему подходить и протягивать для приветствия свою грубую смуглую руку. Ивана сердило это крепкое "слесарское" пожатие, как, мерещилось ему, тайный намек - слесарь-де выше какого-то там писаки, хотя и прозванного красивым и непонятным словечком - журналист.
- Ма, не метит ли сей добрый молодец прописаться в нашей квартире? однажды спросил Иван, независимо-бодренько покачиваясь на носочках модных дорогих туфель.
Мать промолчала и даже не взглянула на сына, но он увидел, как затряслись ее плечи. Не утешил, не объяснился, буркнул "пока" и ушел. И долго к ней не являлся и не звонил.
Год люди ждали, два ждали, когда же разлетятся Галина и Геннадий, но они прожили вместе долго, до самой кончины Галины. И кто бы хоть раз услышал, что они сказали друг другу неучтивое, резкое слово.