Всего за 349 руб. Купить полную версию
Совсем один. Как старуху-то схоронил, так и вовсе перестал на улицу выходить.
Это почему же?
А неловкость у него вышла кой-какая перед народом, товарищ майор, неохотно пояснил Аксенов.
Какая такая неловкость?
Да с Федором ихним дело тут такое получилось председатель замялся, подбирая нужные слова. Непонятное дело, короче. Сынов-то у Горяевых было двое: Константин, старший, и Федька, этот самый, через которого старики и нос-то перестали на улицу казать. Но, однако, про Костю сперва: он на фронт с самым первым призывом ушел, как отслуживший уже, годков ему, дай бог память, двадцать пять было. Ну и погиб в Севастополе-городе, моряком воевал, в пехоте морской, значит. Письмо старикам было от командования благодарственное про сына. Костя-то с миной под немецкий танк лег, «Красную Звезду» посмертно дали, Аксенов умолк, посуровел лицом.
Ну, а с Федором что произошло? напомнил майор.
А что с Федором? С ним все сикось-накось, как и завсегда бывало. На войну-то он позже Константина пошел. Их, наших мужиков, зараз человек двадцать тогда забрали. А потом и я повестку получил, да еще несколько
О Федоре, снова подсказал Степанов.
Что ж, о Федоре, так о Федоре судорожно вздохнул Аксенов. Без вести он пропал под Ленинградом. А дело это некрасивое, тут, что хочешь можно подумать.
То-есть?
А то и есть Одного, к примеру, разорвало бомбой на куски, а другой в плен сдаться мог: вот вам и без вести пропавшие оба. И пополз слушок-то по деревне, по нашей. Горяевы на улицу ход забыли. Прасковья, старуха, когда на Константина похоронка пришла, на глазах стала чахнуть. А потом с Федором началось Вскорости и померла. Известное дело мать. Да и отцу-то жизнь не в жизнь, добро ли родного сына в изменники записали.
Скажите, Елизар Максимович, кто-то официально подтверждал все эти слухи о Федоре Горяеве?
Хоть и не шибко официально, но письмецо от его однополчанина было. Там всё и прописано в подробностях.
Чье письмо?
Кешкино Иннокентия Подопригоры' письмо. Их в этом пехотном полку, наших-то парней, человек несколько служило, а Кеха, так тот вообще в одной роте с Горяевским сыном воевал.
А теперь?
Я же говорю воевал Аксенов осекся. Оплакали давно. Дело у них по письму вышло такое: Федька, значит, Горяев и напарник его, тоже наш посельщик, Паша Борисенко, расчетом при одном пулемете состояли, в доте10 оборону держали. Ну, пошли фрицы в атаку, так Пашка, он первым номером навроде был, густо их положил перед дотом. Сами знаете, дот есть дот, его голыми руками не шибко-то возьмешь. А как стемняло, отрезали немцы дот от наших, потом был сильный взрыв и пулемет больше не стрелял. Когда наши немца отбили, то внутри нашли одного человека, вернее его останки. По документам, да по сержантским петлицам опознали, что это Павел Борисенко.
Погодите, а Федор Горяев?
Федор Его и след простыл. Кешка написал, что в доте его не было.
Как это не было? изумился Степанов.
А это уж я не знаю, ответил Аксенов. Потом нерешительно поинтересовался. Ничего, ежели я закурю, товарищ майор?
Чего спрашивать, Елизар Максимович, ведь вы же в своем кабинете! отрубил чекист, заискивающе-угодливое поведение Аксенова начинало его раздражать. Тот неопределенно пожал плечами, достал кисет, и, действуя одной рукой, скрутил цигарку так ловко и быстро, что Степанов удивился.
Выходит, Павел Борисенко все это время вел бой в одиночку?
Кто его знат Тут вот еще что непонятно: Кешка писал, что в дот они войти не смогли дверь была изнутри закрыта намертво. Пришлось, говорит, взрывать. Ну, взорвали, Пашку обнаружили, а Федора нету.
Как же он мог из дота выйти, раз вход был изнутри закрыт? недоуменно спросил лейтенант Тихонов, не задавший до этого ни единого вопроса председателю.
Это-то и есть главная непонятность, ответил Аксенов. От нее разговоры пошли по деревне, что Федька, мол, немцу сдался.
Но сообщение из части было, как я понимаю, что он пропал без вести? Степанов поднялся, заходил по комнате, что являлось признаком его напряженного состояния.
Верно! согласился Аксенов.
Значит, командование войсковой части было иного мнения, нежели Иннокентий Подопригора?
Командование может и другого мнения, а по'брех по селу все же начал гулять. Старики шибко уж переживали, особенно Федотыч. Сказывали люди, подпил он однова' и рубаху на себе до пупа разодрал: все кричал, что не мог, мол, Федька немцу в плен сдаться! Под стопкой-то Николай Федотыч иной раз отчаян бывал да горяч