Всего за 299 руб. Купить полную версию
Ну, как ему понравились карикатуры? Стоит ли Майклу их печатать и давать ли подписи или не надо? Не правда ли, этот кубистический набросок «Натюрморт» карикатура на правительство немыслимо смешной? Особенно старикан, изображающий премьер-министра! В ответ затрещала быстрая, скачущая речь: сэр Лоренс рассказывал ей о коллекции предвыборных плакатов, собранной его отцом. Лучше бы Барт перестал ей рассказывать о своем отце: он был до того знатный и, наверно, ужасно скучный, в особенности когда отдавал визиты верхом, в панталонах со штрипками! Он, и лорд Чарлз Карибу, и маркиз Форфар были последними «визитерами» в таком духе. Если бы не это, их забыли бы совершенно. Ей надо еще примерить новое платье и сделать двадцать дел, а в восемь пятнадцать начинается концерт Гуго. Почему у людей прошлого поколения всегда было столько свободного времени? Она нечаянно посмотрела вниз. Тинг-а-Линг лизал медный пол. Она подняла его: «Нельзя, миленький, фу, гадость!» Ну вот, чары нарушены. Барт уходит, все еще полный воспоминаний. Она подождала внизу у лестницы, пока Майкл закрыл за Бартом дверь, и полетела наверх. В своей комнате она зажгла все лампы. Тут царил ее собственный стиль кровать, непохожая на кровать, и всюду зеркала. Ложе Тинг-а-Линга помещалось в углу, откуда он мог видеть целых три своих отражения. Она посадила его, сказав: «Ну, теперь сиди тихо!» Он давно уже относился ко всем остальным собакам в комнате совершенно равнодушно; хотя они были одной с ним породы и в точности той же масти, но у них не было запаха, их языки не умели лизать; нечего было делать с ними поддельные существа, совершенно бесчувственные.
Сняв платье, Флер прикинула новое, придерживая его подбородком.
Можно тебя поцеловать? послышался голос, и двойник Майкла вырос за ее собственным изображением в зеркале.
Некогда, милый мой мальчик! Помоги мне лучше. Она натянула платье через голову. Застегни три верхних крючка. Тебе нравится? Ах да, Майкл! Может быть, завтра к обеду придет Гордон Минхо Уилфрид занят. Ты его читал? Садись, расскажи мне о его вещах. Романы, правда? Какого рода?
Ну, ему всегда есть что сказать. Хорошо описывает кошек. Конечно, он немного романтик.
О-о! Неужели я промахнулась?
Ничуть. Наоборот, очень удачно. Беда нашей публики в том, что говорят они очень неплохо, но сказать им нечего. Они не останутся в литературе.
А по-моему, они именно потому и останутся. Они не устареют.
Не устареют? Как бы не так!
Уилфрид останется.
Уилфрид? О, у него есть чувства: ненависть, жалость; желания, во всяком случае, иногда появляются, а когда это бывает, он пишет прекрасно. Но обычно он просто пишет ни о чем как и все остальные.
Флер поправила платье у выреза.
Но, Майкл, если это так, то у себя мы я встречаюсь совсем не с теми людьми, с которыми стоит.
Майкл широко улыбнулся:
Милое мое дитя! С теми, кто в моде, всегда стоит встречаться, только надо хорошенько следить и менять их побыстрее.
Но, Майкл, ведь ты не считаешь, что Сибли не переживет себя?
Сиб? Конечно, нет.
Но он так уверен, что все остальные уже отжили свой век или отживают. Ведь у него настоящий критический талант.
Если бы я понимал в искусстве не больше Сибли, завтра же ушел бы из издательства.
Ты понимаешь больше, чем Сибли Суон?
Ну конечно, я больше понимаю. Вся критика Сиба сводится к высокому мнению о Сибе и самой обыкновенной нетерпимости ко всем остальным. Он их даже не читает. Прочтет одну книгу каждого автора и говорит: «Ах, этот? Он скучноват», или «он моралист», или «он сентиментален», «устарел», «плетет чушь», я сто раз это слышал. Конечно, так он говорит только о живых. С мертвыми авторами он обходится иначе. Он вечно выкапывает и канонизирует какого-нибудь покойника этим он и прославился. В литературе всегда были такие Сибы. Он яркий пример того, как человек может внушить о себе какое угодно мнение. Но, конечно, в литературе он не останется: он никогда ничего не создал своего даже по ошибке.
Флер упустила нить разговора. Да, платье ей очень к лицу прелестная линия. Можно снять надо еще написать три письма, прежде чем одеваться.
Майкл снова заговорил:
Ты послушай меня, Флер. Истинно великие люди не болтают и не толкаются в толпе они плывут одни в своих лодочках по тихим протокам. Но из протоков выходят потоки! Ого, как я сказал! Прямо mot! Или не совсем mot?