Всего за 200 руб. Купить полную версию
У Гезундбруннена речушка уходила под землю, но в здешнем глухом месте она выглядела совсем деревенской. В заводи покачивались кувшинки. Напротив возвышались старинные стены красного кирпича. Водяная мельница, выстроенная в прошлом веке, исправно работала. Струи ручья журчали по обросшему водорослями деревянному колесу.
До войны здесь пахло свежим хлебом, Генрих держал руку жены, при мельнице работала булочная, а сейчас там хотят устроить музей.
На скамейке лежала фляга с кофе и завернутая в газету провизия. Бутерброды они приготовили сами. Хозяйка кафетерия напротив квартирки отрезала им по куску морковного торта.
Посидите у речки, улыбнулась пожилая женщина, вечер сегодня славный, слышались удары по мячу, мальчишки что-то кричали.
Девочки играют в классики, по дороге к Панке они миновали стайку малышек, у нас тоже может появиться мальчик или девочка, звонок из Флоренции раздался в квартире пару часов назад.
Хорошо, что мы оба оказались дома, Мария погладила ладонь Генриха, он работал над книгой, а я готовилась к экзаменам, женщина рассеянно прочла заголовок в газете:
На следующей неделе Британия проводит референдум по вопросу выхода страны из ЕЭС, рука Генриха отозвалась на ее пожатие. Мария заметила, что он тоже смотрит на заголовок.
Может быть, поговорить с мамой и Волком, пробормотал муж, это серьезный шаг, женщина положила ему голову на плечо.
Да, милый. Но нам идет четвертый десяток, Мария отчего-то остро почувствовала свой возраст, мы можем принять решение сами, кузина Лаура расплакалась.
Это была случайная связь, горестно призналась женщина, с женатым человеком. Я совершила ошибку, но я не пойду на страшный грех, я не лишу жизни невинную душу, Мария ахнула:
Нет, милая. Но ты хорошая мать, ты справишься и с двумя детьми, Лаура высморкалась:
Дело не в этом. В университете считают, что я разведена. Мы в католической стране, я преподаю теологию. Меня уволят и я с Паоло и малышом останусь на улице, Генрих отозвался:
Поедешь в Хэмпстед. У тебя есть семья, милая, они будут рады помочь, кузина тяжело вздохнула:
Я знаю, ее голос задрожал, но я лишу себя шанса на работу. В академический мир сложно пробиться и бездетным, не говоря о матерях-одиночках, она помолчала, я понимаю, что тебе, священнику, мои желания кажутся суетными, Генрих покачал головой: «Совсем нет».
Они с Марией оба держали трубку.
Нет, Лаура, он ощутил старую вину, ребенок должен быть желанным, но мы не хотим лишать тебя счастья материнства, губы жены задрожали. Поднявшись, Мария отошла к окну. Летний ветер шевелил вышитые занавески. Дымок ее сигареты вырывался в форточку.
Она редко курит, понял Генрих, и не делает этого прилюдно. Я вижу, как ей плохо, в прошлом году Марии предложили операцию.
Нет смысла подвергать здоровье дальнейшему риску, заявил им врач, вам идет четвертый десяток, у вас случилось несколько неудачных беременностей. Детей у вас не появится, Мария дернулась, вмешательство не займет и получаса и вы избавитесь от дальнейших, доктор поискал слово, проблем, тогда они отговорились тем, что подумают.
Не хочу и думать о таком, яростно сказала Мария в больничном коридоре, это грех, в разговоре с Лаурой они тоже обещали подумать.
Мы перезвоним завтра, сказал Генрих, мы все должны помолиться, Лаура, он чувствовал себя неловко, давая советы католичке, и Бог наставит нас на верную стезю, по упрямому очерка подбородка Марии он понимал, что жена уже все решила. Мария никогда не говорила о Феденьке.
Она чувствует себя виноватой, посетовал Генрих, но ведь и я виноват в том, что не остался в СССР и не помог им. Феденька никогда не узнает о нас, он вырастет во лжи, как выросла Мария, Генрих тоже избегал разговоров о сыне.
И мама о нем не упоминает, понял он, она тоже считает себя виноватой, он помнил тяжелый вздох Марты.
Милый, на том конце трубки щелкнула зажигалка, в СССР осталась только семья Бергеров. Лазарь Абрамович сидит, Исаак тоже может попасть в тюрьму, а у Фаины Яковлевны дети. Если ее арестуют, они станут сиротами. И где Бергерам искать Журавлевых, их не допустят, мать поискала слово, в номенклатурные круги, Генрих понимал, что мать права, но легче ему не становилось.