– Я знаю, – ответил я. – Организм требует. Он у меня сожжён табаком и алкоголем.
Я обнаружил, что изо всех сил стараюсь произвести впечатление остроумца, и если удавалось вызвать на лице её вежливую улыбку, готов был прыгать от радости. Про то, какую книгу я должен состряпать, Лиза сказала так:
– Если бы я обладала хоть капелькой вашего таланта, Виктор Николаевич, то написала бы об отце не сухое документальное произведение, а настоящий роман. Его жизнь даёт массу материала. Ведь если вдуматься, в ней, как в зеркале, отразился весь наш век, со всеми его страстями, победами и поражениями.
Если вдуматься, согласился я про себя, в этой мысли почти нет преувеличения.
Из грота Лиза повела меня на конюшню, где в стойлах били копытами два гнедых ахалтекинца и могучий рысак-тяжеловес. Лиза дала мне сахарку, чтобы я угостил лошадей. Я это сделал не без душевного трепета. В лошадях я не разбирался (хотя был период, когда носил денежки на ипподром), но глядя на этих грозных, большеглазых, похожих на испуганных детей представителей породы, понял сразу, что они стоят целое состояние и вообще с ними лучше не связываться.
Ещё Лиза познакомила меня с собаками. Сперва с огромным мраморным догом, как раз вышедшим на крыльцо подышать и оглядывавшимся с брезгливым выражением хозяина, которому надоело всё на свете, и в первую очередь незнакомые людишки, пытающиеся набиться к нему в приятели. Дога звали Каро. Лизе он учтиво поклонился, вильнув хвостом, а в меня, по-моему, плюнул. Но не укусил, и за это спасибо. Потом на псарне меня облаяли две овчарки и свирепый буль, который при моём появлении сделал ужасную попытку перегрызть массивную железную цепь, на которой сидел. От злобы чуть не упал в обморок, как мне показалось. Лиза сказала смущённо:
– Его зовут Тришка. Он только прикидывается таким. На самом деле добрейший пёсик. Увидите, вы подружитесь.
– Вряд ли, – усомнился я. – Он хоть и добрейший, но чего-то у него пена на морде. Он не бешеный?
— Так мы часто обманываемся, – грустно заметила Лиза. – И в людях тоже. Боимся не тех, кого надо, а к тем, кто несёт зло, тянемся в объятия.
Она умела говорить длинно и литературно, и это так не соответствовало времени и моим представлениям о молодых девицах, что производило опасное воздействие на мой мозг. Мало сказать, что я был растерян. Я почти изнемогал от мысли, что нам предстоит встречаться каждый день и заниматься – ха-ха! – грамматикой.
Мы вернулись в дом. Лиза привела меня на кухню (просторное помещение с закопченным потолком и чугунными плитами), собственноручно сварила кофе и достала из холодильника тарелку с пирожными. Наша дружеская беседа продолжилась, но теперь девушка перестала говорить о себе, напротив, начала осторожно выспрашивать. Вопросы её сводились к следующему: что такое художник? трудно ли писать книги? есть ли на свете занятие, которое достойно того, чтобы посвятить ему жизнь?.. Неожиданно для себя, будто выпил не кофе, а стакан водки, я разболтался, как старый мельник. Сказал, что книги писать немудрено, с этим справится, пожалуй, любой мало-мальски грамотный человек, а вот жить, занимаясь писанием книг, трудно и противоестественно. Также противоестественно, как писать музыку или картины. Человек рождается на свет для реального дела, а не для химер. И если он возомнит, что в искусстве есть какой-то высший смысл, то, считай, пропал. Через некоторое время это будет уже не человек, а сгусток отвратительной неврастении: такова расплата за опустошение души.
Лиза раскраснелась, и взгляд её обрёл уж и вовсе бездонную глубину.
– Как же так, Виктор Николаевич, вы говорите, в искусстве нет смысла… А чем тогда жить?
– Молиться надо. И работать. Табуретки строгать, землю пахать.