– Я так понимаю… – задумчиво сказал Андрей, прервав объяснения Гаптена; все это время он сидел молча и безучастно смотрел на мерцающий экран. – Вы еще никаких серьезных мер не предприняли, а планы этого загадочного Ханса и так уже идут коту под хвост. И.гьзе больше не невинная дева. Морица за самоубийцу, видимо, тоже уже не выдашь, Отто усомнился в искренности Ханса… С другой стороны. Тьма в этом регионе только усиливается. Судя по тем вот столбцам… Так, Гаптен?
– Да, совершенно точно, – Гаптен, кажется, начал понимать, к чему клонит Андрей, но мы с Данилой пока еще были в полной растерянности.
– Следовательно, – продолжил Андрей, – планы Ханса и, видимо, всего этого Ордена не имеют к Тьме никакого отношения. Собственно Тьма, я думаю, рождается на наших глазах. Проще говоря, Ханс нам не противник. Более того, нашего противника просто еще нет в природе. Вопрос в том, появится ли он здесь, на наших глазах, или не появится. И зависит это от того, насколько точно мы сейчас определим этого "Всадника"…
У Отто под ногами горел асфальт. Дыхание сбилось, левый бок ныл от надсадной боли. Отто бежал, бежал наугад, не разбирая дороги. Холодный, влажный ветер словно грубой наждачной бумагой резал его по лицу. Но внутри Отто горел. Его тело пекло, жгло, изнывало от жары. Пот лил с него градом.
"Нет, не может быть, – Отто повторял эти слова, как заклинание. – Я не убивал Морица. Я не хотел. Я не убивал…"
Мысль о том, что он, Отто, убив Морица, совал планы Ордена, внушала ему ужас. Отто искал себе оправданий: Мориц лгал Ордену, его присяга Ордену была чистой формальностью, Мориц – отступник…
Не работало. Отто не верил собственным оправданиям, он не верил своей правоте. Он убил Морица как свидетеля…
Стоп! Но Отто – Старший… Отто – Старший по отношению к Морицу. Старший всегда прав. Если Старший принимает решение в отношении младшего, прав Старший. Ну и что, что Мориц умер? Значит, так и должно было быть. Все по правилам… Правила священны. Ошибки быть не может.
Отто остановился, посмотрел назад. Абсолютно пустая улица. Он сделал несколько шагов в сторону и оказался в темном проулке между зданиями. Можно перевести дыхание.
"Ошибки быть не может, – мысленно повторил Отто. – Как хорошо…"
Он поднял глаза и посмотрел в небо. И – толи ему показалось, толи было это на самом деле – в небе прямо над ним вспыхнула звезда. Яркая, необыкновенно яркая звезда. Отто смотрел на нее, как завороженный. Смотрел и вдруг заплакал. Она светила ему…
Отто испытал ни с чем не сравнимое чувство. Подобное ощущение внутреннего трепета он переживал лишь глядя на Священное Копье. Сознание становится зыбким. Ноги слабеют, подкашиваются и дрожат. Но Отто знал – это вовсе не физическая дрожь, это мерцание его энергетической оболочки. Она, свидетельствуя чудо, отделяется от его тела, чтобы соприкоснуться, соединиться с Копьем.
И в это же мгновение какой-то странный, едва различимый звук привлек внимание Отто. Словно поманил. Отто повернул голову, и его взору предстала удивительная картина. Чуть подальше, за мусорными баками, склонившись над крошечными яслями, сидела женщина. Красочный, переливающийся в свете керосиновой лампы платок покрывал ее голову. Она напевала своему малышу колыбельную песню.
Вифлеемская звезда. Богоматерь с младенцем. Поклонение волхвов.
Отто шагнул в ее сторону. Женщина обернулась.
Единственное, что успел разглядеть Отто – испуганный взгляд ее огромных черных глаз.
– А-а-а! – закричала она.
– Цыганка… – Отто затошнило, резкий, прогорклый запах помоев ударил ему в нос.
Женщина вскочила и бросилась прочь. Колыбель опрокинулась, упавшая керосиновая лампа подожгла тряпье. На мостовую выкатилась вспыхнувшая как факел безжизненная собачья тушка.
У Отто началась рвота. Он не мог остановиться. Позывы на рвоту шли один за другим. Его буквально выворачивало наружу.
Странно, но его сознание в этот момент стало вдруг абсолютно прозрачным и чистым. Глядя на обгорающий собачий труп, Отто почему-то вспомнил своего знаменитого тезку – Отто Вейнингера, что тот писал о собаке:
"Собака поступает так, как будто она чувствует свое собственное ничтожество. Она дает себя бить человеку, к которому она тотчас же снова и прижимается. Виляние хвостом у собаки обозначает, что она всякое другое существо ценит выше, чем самое себя. Эта навязчивость собаки, эти ее прыжки – есть функция раба. Страх перед собакой – есть страх перед преступником. Не случайно лай собаки предвещает скорую и ужасную смерть. Не случайно и черт у Гёте является Фаусту в образе собаки".
– Отто, ты?.. – раздалось со стороны улицы. – А я тебя ждал-ждал. Уже думал, что ты не придешь…
Отто повернул голову. Прямо напротив проулка стоял Альфред. Гумпендорф-штрассе… Отто и сам не заметил, как ноги принесли его обратно к Спирел-Кафе.
– Господи! Дохлая собака?.. Дурной знак, – Альфред подошел к Отто и потянул его за плечо. – Боже мой! Да ты весь в крови… Пойдем. Пойдем отсюда.
– Проходи, – Альфред открыл дверь в квартиру и пропустил Отто вперед.
– А где здесь свет включается? – растерялся Отто.
– Надо поискать, – ответил Альфред. – Я здесь первый день. Только приехал. Мне ее сняли.
Выключатель был найден. Свет зажегся.
Глазам Отто открылся огромный круглый зал, расположенный в эркере старинного венского дома. Высоченные окна, шитые золотом гардины с массивными кистями, гигантская хрустальная люстра, инкрустированная мебель. На полу кашемировые ковры. Старинные картины в резных рамах, высокие венецианские зеркала в характерных цветных рамах, китайский шелк на стенах.
– Сняли? – вырвалось у Отто, и он тут же смутился, почувствовав предельную бестактность своего вопроса. – Прости…
– Ничего, ничего… Действительно, мне ее сняли! – улыбнулся Альфред и ободряюще посмотрел на Отто. – Располагайся. Чувствуй себя как дома. Я сейчас.
Альфред исчез в одном из коридоров. Отто растерянно проводил его глазами.
Отто мучило два вопроса. Во-первых, почему Альфред проявляет к нему такое внимание? А во-вторых, почему с этим человеком Отто чувствует себя словно под защитой? Просто какие-то детские реминисценции?..
– Вот, я подобрал кое-что из одежды – боксеры и халат, – Альфред появился в дверном проеме и жестом позвал Отто: – Теперь в ванную! Давай-давай, смелей!
Отто замер. Мысль о том, что ему придется надеть халат, вызвала в нем тревогу. Отто всегда тщательно скрывал свою грудь – носил кофты с высокими воротниками, специальные рубашки с двумя пуговицами на воротнике, бадлоны. У него дефект – впалая грудная кость. Прямо от кадыка ключица и ребра как бы вжимаются внутрь груди, образуя своеобразную ямку. Нет, он останется в своей рубашке.
– Ну, давай же! – кричит Альфред уже из коридора.
Отто вошел в просторную ванную. Альфред последовал за ним.
– Ну, чего ты ждешь? – поторопил его Альфред. – Раздевайся.
Отто покраснел и замялся. Он испугался. Сначала за свою грудь, а потом посмотрел на Альфреда и…
– Ты что, стесняешься? – расхохотался Альфред,
– Эээ… Мм… – мычал Отто, пятился и, как корова, отрицательно мотал головой.
– Господи, дурачок! – Альфред вдруг пришел и полнейший восторг от этого невинного смущения Отто. – У тебя же кожа на затылке рассечена! Как ты собираешься мыться без посторонней помощи?..
Отто почувствовал, как его щеки стали пунцовыми от стыда.
– А ты что подумал? – улыбнулся Альфред. – Нет. Даже не рассчитывай!
Отто побагровел. На этот раз от стыда. Господи, как такая мысль вообще могла прийти ему в голову! Она пришла в голову Отто… Стыдно, стыдно, невероятно стыдно! Он заподозрил Альфреда… И еще – он ведь разделся перед Ильзе, но застеснялся Альфреда. Эти старые слухи…
– Иногда наши страхи говорят о наших желаниях больше, чем мы сами говорим себе о них, – покачал головой Альфред. – Но если ты узнаешь, почему ты боишься того, чего на самом деле хочешь, ты узнаешь себя. На досуге можешь развлечься, Отто. Заняться рефлексией… А сейчас надо остановить кровь.
Альфред помог Отто раздеться и залезть в ванну. Сильные, теплые руки. Альфред достал аптечку и стал промывать Отто раны – осторожно, уверенно, аккуратно. Две бутыли антисептиков, бинты и пластыри.
Чувствовать такую заботу было приятно до слез. Отто, наконец, расслабился. Как ребенок в руках любящего отца. Да, во всем этом было что-то животное, щенячье… Что-то очень простое и настоящее.
– Господи, у тебя еще и ухо оторвано! – воскликнул Альфред. – Кто же это тебя так? Неужели та дама?..
– Нет, – соврал Отто. – Это я сам.
– Понятно, – не поверил ему Альфред. – Сам.
Смыв всю кровь губкой и скрепив края ран пластырем, Альфред принялся вытирать совершенно размякшего Отто большим махровым полотенцем.
– Вот! – с удовлетворением констатировал Альфред. – Совсем как новенький! Одевайся. Я пойду на кухню. Соображу там чего-нибудь.
Альфред вышел из ванной, а Отто расплакался. Он вдруг отчетливо понял, что ни о чем не хочет думать, никуда не хочет идти, ничего не хочет делать. Просто сидеть здесь, в теплой ванной, зная, что где-то там ходит Альфред. Ходит и "соображает" на кухне.
Отто устал. Он просто очень устал. А все, что с ним произошло сегодня, это был сон. Только сон. Ничего больше.
– Ты что, заснул там? – Альфред постучал в дверь.
– Нет, нет! Иду! – спохватился Отто, обтер рукой слезы и вышел.
Я очень рад, что мы встретились, – говорил Альфред, перетаскивая поднос с едой из просторной кухни в смежную, еще более просторную столовую. – Я здесь всего на один день…