- Не волнуйся, - усмехнулся Рома, - я сам за нее возьмусь. Пусть только очнется, я ей такое устрою, что пожалеет, что не умерла сразу. Любаша у меня свое дело знает, слава Богу, всю жизнь в химлаборатории КГБ проработала, а там у них информацию из людей вытаскивать умеют...
Он еще что-то с садистским наслаждением рассказывал про специальные лекарства, которые подмешивают в пищу, и люди после этого начинают сходить с ума от боли или болтать все напропалую, а я лежала ни жива ни мертва и думала, что теперь мое благополучие находится лишь в моих собственных руках. Если я очнусь, то мучения продолжатся, только на этот раз еще более изощренные, если верить этому Роме. Они накормят меня, подсыпав в еду секретных препаратов, и я начну сходить с ума. А если откажусь от пищи, то наверняка у них тут приготовлено что-то и на этот случай. Недаром же они так спокойны и уверены, что я с ними ничего не сделаю, когда приду в себя, хотя уже знают от Сатаны, что приближаться ко мне опасно для здоровья. Нет, мои дорогие, не дождетесь! Если Рома говорит, что я потом пожалею, что не умерла сейчас, то мне ничего не остается, как избавить себя от запоздалых раскаяний.
И я решила умереть, не приходя в сознание. Широко открыв глаза, я дернулась в предсмертной конвульсии, вскрикнула, и тело мое застыло, недвижимое и бездыханное, на белоснежном покрове постели. А сама я пристроилась около плакатика под потолком, чтобы удобнее было любоваться своими прелестями. До чего же все-таки красивое у меня тело! Большие изумрудные глаза с неразрешимой тайной в глубине, изумительной прелести золотистые волосы, длинными волнистыми локонами обрамляющие нежные черты лица, которым позавидовали бы все Елены, Лауры и Беатриче, вместе взятые, и волнующие, даже саму меня иногда, формы стройного и гибкого тела, в котором таилась необычайная сила. Правда, сила эта бралась не из мышц, а из внутренней энергетики, которой я свободно владела и могла направлять ее в любое место по своему желанию. Вот как сейчас, когда я просто взяла и вывела ее из тела. Всему этому научил нас Акира...
- О, очнулась! - радостно воскликнул тучный, пожилой уже, лысоватый мужчина, одетый в клетчатый пиджак и светлые брюки. Это и был Рома. Он склонился надо мной, отставив сигарету, и заглянул в открытые глаза. - Что это с ней? - обеспокоенно проговорил он и взволнованно крикнул: - Любовь Борисовна!
Вадим стоял по другую сторону кровати, и на красивом лице его кривилась виновато-озадаченная улыбка. Тут же в дверь влетела пожилая женщина в белом халате, с крашеными волосами и яркой помадой на губах. В руках у нее поблескивал шприц.
- Что, очухалась, родненькая? - ласково проворковала она, быстро подходя ко мне. И тут лицо ее начало вытягиваться. Бросив шприц на кровать, она схватила мою руку и начала лихорадочно искать то, чего найти там уже было нельзя. - Господи, миленькая, да что же ты делаешь с нами? - бормотала она, похлопывая свободной рукой по моим щекам. - Ну давай, возвращайся к нам, ласковая моя, мы тебя любим...
- Ну, что с ней? - сипло спросил Рома. Женщина выронила мою остывающую руку, прижалась ухом к моей высокой груди, послушала, отстранилась и безжизненным голосом произнесла:
- Кранты, мальчики. Эта стерва сбежала от нас. Из-под самого носа ушла, можно сказать...
- Ах ты сука! - скривившись, прорычал Рома и, присев на постель, начал яростно хлестать обеими руками по моим щекам. - Оживай, тварь! Гадина, гадина! Вот тебе, дерьмоглотка собачья! Воровка! Дрянь...
Будучи не в силах смотреть на такое извращение, устав уже от вида людской жестокости, я вернулась в тело и отключилась, оставив лишь слух. Там было темно, тепло, спокойно и уютно. Пусть теперь изгаляются, как хотят, но видеть этого я решительно не желаю.