" Но мне не хотелось рассказывать правду - "свалился в мусорную яму шести футов в ширину, не заметить которую мог только идиот!" - и я стал придумывать более достойную ситуацию: мусорная яма превратилась в пещеру, вход в которую был тщательно скрыт, и я пролетел шесть или семь футов, скользя вниз "по бесконечному склону, ведущему в огромный мрачный склеп".
Во мне боролись два противоположных желания: с одной стороны, я жаждал спасения с вытекающими из него ужином и всеобщим сочувствием, а с другой меня соблазняла мысль провести здесь, в яме, тревожную, полную опасностей ночь. Наконец природа взяла верх над романтикой, я заревел, и приключение закончилось весьма прозаически - теплой ванной и примочками из арники. Но этот случай позволяет мне заключить, что уже с малых лет меня влекло к превратностям и горестям писательского труда.
Обо всех своих других мечтах я не таясь рассказывал окружающим и долго обсуждал их с теми, кто проявлял интерес. Но во всем, что касалось моего стремления стать писателем, я был удивительно сдержан. За все время я никому ни слова не сказал об этой тайне, кроме двух человек - моей матери и незнакомца с седой бородой. Я скрывал свою мечту даже от отца, хотя мы были с ним большими друзьями. Мне казалось, что он вытащит мою тайну на всеобщее обозрение и начнет подробно и пространно обсуждать ее. От одной этой мысли я содрогался.
Мой разговор с незнакомцем произошел следующим образом. Однажды вечером я гулял в Виктория-парке - летом это было мое излюбленное место для прогулок. Стоял прекрасный тихий вечер, и я бродил в приятной задумчивости, пока сгущающиеся сумерки не заставили меня подумать о том, который теперь час. Я огляделся вокруг. В парке уже никого не было, только какой-то человек сидел на скамейке у пруда, спиной ко мне. Я подошел ближе. Он не обратил на меня внимания, но я вдруг, сам не знаю почему, заинтересовался им и присел на край его скамейки. Это был красивый человек с запоминающимся лицом, удивительно живыми и ясными глазами и седыми волосами и бородой. Если бы не его руки, скрещенные на набалдашнике трости, белые и тонкие, как у женщины, я принял бы его за капитана, - их тогда часто можно было встретить в этих местах. Он повернулся и посмотрел на меня. Мне показалось, что под его седыми усами шевельнулась улыбка, и я невольно подвинулся чуть ближе.
- Простите, сэр, - сказал я немного погодя, - не скажете ли вы, который час?
- Без двадцати восемь, - ответил он, взглянув на часы. Его голос произвел на меня еще более сильное впечатление, чем его мужественное лицо.
Я поблагодарил его, и мы снова замолчали.
- Где ты живешь? - неожиданно повернулся он ко мне.
- Совсем рядом, вон там, - махнул я рукой в сторону торчавших на горизонте труб, - я могу гулять до половины девятого. Я так люблю этот парк, - добавил я, - я часто прихожу сюда по вечерам!
- А почему тебе здесь нравится? - спросил он. - Расскажи мне.
- Не знаю, - отвечал я, - я здесь, думаю.
Я не мог понять, что со мной. Обычно в присутствии чужих я становился застенчивым и молчаливым, но магическая сила его веселых глаз, казалось, развязала мне язык.
Я сказал ему, как меня зовут, и рассказал, что мы живем на улице, где вечно царит страшный шум и где совсем нельзя сосредоточиться и подумать даже по вечерам, когда в голове начинают бродить всякие мысли.
- Мама не любит сумерки, - сообщил я, - в сумерках ей всегда хочется плакать. Но, знаете, мама, она... она уже не очень молода, и у нее много забот. Наверно, поэтому так и получается!
Он положил свою руку на мою. Теперь мы сидели совсем рядом.
- Бог создал женщин слабыми, чтобы научить нас, мужчин, нежности, сказал он. - Ну, а ты, Поль, ты любишь сумерки?
- Да, - отвечал я, - очень! А вы?
- А почему тебе нравятся сумерки? - спросил он.