Всего за 690 руб. Купить полную версию
В первом отрывке Гарбер анализирует фильм «Ентл» Барбры Стрейзанд, снятый по мотивам рассказа Исаака Башевиса-Зингера «Ентл-ешиботник». В нем девушка из еврейского местечка в Восточной Европе переодевается в мужскую одежду, чтобы получить возможность изучать Тору. Для Гарбер еврей служит символом кризиса культурных категорий[7]: «Иммигрант, находящийся между странами и народами, вытесненный из одной роли, на которую больше не подходит, <> и движущийся навстречу новой роли чужака в чужой земле». Более того, этот кризис усугубляется, по мнению Гарбер, присутствием самой Барбры Стрейзанд[8], «звезды музыкальной сцены и при этом еврейки с длинным носом, своей внешностью разительно отличающейся от белых англосаксов-протестантов, снискавшей в шоу-бизнесе репутацию ловкой и практичной (дань этническому стереотипу напористости)». Присутствие Стрейзанд «удваивает эту и без того уже двойственную историю».
Гарбер, конечно, затрагивает здесь центральный момент конструирования еврейского гендера, который подразумевается в истории Ентл: если еврейская женщина может сойти за мужчину, то только потому, что отчасти им является или, по крайней мере, таков устоявшийся стереотип. (Как говорит персонаж Мэнди Патинкина[9] о юноше-девушке Ентл, «она была парнем, и точка».) А может быть, еврейские мальчики могут с тем же успехом играть роль девочек, потому что они и так девочки? На уровне культурных дискурсов, которые фильм «Ентл» олицетворяет и представляет, работают оба этих предположения.
Присутствующее также в других произведениях американской поп-культуры (у Вуди Аллена, у Филипа Рота) чувство, что евреи реализуют свой гендер отличным от других образом (квирно), очень четко просматривается в фильме Стрейзанд и в самой ее личности как на экране, так и за его пределами. Гарбер убедительно изображает роль Стрейзанд как фаллической американской еврейской женщины, предоставляя нам таким образом партнера для фемининного американского еврейского мужчины Вуди Аллена. В то же время, как подчеркивает Гарбер, Стрейзанд решительно настаивает на гетеросексуальности как Ентл, так и своей собственной. Это двойное утверждение не только «спрямляет»[10] рассказ Зингера, послуживший исходным материалом для фильма, но и выводит на первый план гендерное / сексуальное беспокойство, которое из-за альтернативного конструирования еврейского гендера продолжают ощущать и современные евреи. Заключительные соображения Гарбер относительно рассказа Зингера, содержащего собственное, оригинальное и сильное описание трансвестизма, предлагают по-новому посмотреть на ранние моменты культурной истории перемены гендера в еврействе.
Эта история отнюдь не была простой. Как ясно показывает второй отрывок из книги Гарбер, существует тревожащая связь между переодеванием женщины в мужскую одежду, показанным в фильме «Ентл», и антисемитским стереотипом, что евреи и так всегда женственны. Принимая во внимание отвратительную и даже геноцидальную историю этого стереотипа, возможны ли, задается вопросом Гарбер, возрождение и реполитизация концепта женственности мужчины-еврея?
Категориальный кризис находится и в самом центре работы Ив Седжвик. Воспроизводя здесь отрывок из ее часто перепечатываемого эссе «Эпистемология чулана», мы надеемся тем самым поместить его в новый контекст. Иными словами, мы намерены выпукло показать стимулирующее влияние идей Седжвик на пересечения «еврейское квирное» и «иудаика квир-исследования». Ее книга «Эпистемология чулана», безусловно, вывела лесбийские и гей-исследования в центр академической мысли, особенно гуманитарной, показав, что разграничение гомосексуального и гетеросексуального было важным фактором в становлении модерности [Sedgwick, 1990].
Если эссе и одноименная книга Седжвик привели к смене парадигм в квир-исследованиях сексуальности, а также литературных и культурных исследованиях в целом, то не менее значимые последствия они имели и для исследований еврейской культуры. Столь важное значение в контексте настоящего сборника отрывок из «Эпистемологии чулана» приобретает благодаря тому, что Седжвик там иллюстрирует свой тезис «Я полагаю, что большинство важнейших дискуссий о смысле в западной культуре двадцатого столетия примерно с начала века последовательно и отчетливо включают в себя присущее данному историческому моменту определение гомо- и гетеросексуального преимущественно, но не исключительно для мужчин», блестящим анализом «еврейского чулана» и «драмы еврейской самоидентификации», как они представлены в двух (Расина и Пруста) пересказах книги Эстер.