Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Поначалу всегда тихо. Потом собирается очередь. Собирается она в левом коридоре, ведущем в школу и на третий этаж к нам. Важно не пропустить начало процесса. Выйдя из раздевалки, вижу, что первые смельчаки стоят уже на линии. Дальше проход закрыт. Дежурный на посту. Сейчас он один но потом их станет двое или трое. Может быть больше. Вместе они будут сдерживать толпу. Им запрещено пропускать всех, кто старше четвероклассника. Пройти можно в восемь пятнадцать но этим не доволен никто. Смельчаки пытаются прорваться и есть разные способы для этого. Самый очевидный действовать сообща, так что дежурные не сумеют удержать всех, и один или двое пробьются. Дежурные все понимают и не слишком мешают нарушителям. Но есть и такие, кто догонит и вернет даже из дальнего коридора. Таких мы особенно не любим. Другой способ заговорить зубы, изобразить пай-мальчика, и в нужный момент рвануть что есть сил. Но здесь лишь одна попытка. Потом за тобой следят. Имея нужную внешность, можно сойти за младшеклассника. Но бывает и наоборот. Я высокого роста, и дежурные всегда останавливают меня. Раз уж такой высокий, постой-ка, дружок, со всеми. Мне стыдно и обидно за это ведь я имею право пройти. Одноклассник, проходящий мимо, может окликнуть и утащить за собой. Но не всегда поверят и ему. Становится совсем уж стыдно и все-таки ты покорно ждешь. Ждешь пятнадцати минут. Спасти может лишь Анна Валерьевна но лучше бы этого не было. Дети учителей легко проходят вместе с ними, а самые находчивые увязываются следом, притворившись братиком или сестричкой. Но иногда семейство разрастается слишком, и наглых родственничков из последних возвращают недовольных на место.
Все это было позднее. В первые четыре года, если контроль проходил успешно, я садился коридоре и переодевался. Раздевалка младших располагалась тут же, напротив. Коридор был очень узким, мы стояли на пути. Возникали столкновения, проливались слезы. Мы были маленькими, и нас не замечали как не замечают голубей на улице. Один раз толпа увлекла меня. Из большого коридора ее понесло направо к нашему классу же вела левая лестница. Я знал, что мне нужно туда но не мог пойти сам. Каждое утро приходила Анна Валерьевна и отводила всех вместе наверх. Я оказался удаленным от друзей и вообще от всего мира. Силе, что влекла меня, сопротивляться не выходило. Я покорно поднимался зная, что иду не туда. В руках куртка и сменка, за спиной портфель, тяжелый и огромный. Страшно до обморока. Я не знал, куда иду но идти было нужно. Число лестниц казалось бесконечным. Наконец, они кончились. В обе стороны тянулись коридоры ужасно длинные, с желтыми стенами, тонувшие в полутьме. Четыре последних года я провел именно в них. Я шел наугад и ничего не видел. Глаза застилали слезы. Наверное, я громко разревелся, так как один из мальчишек подошел ко мне и что-то спросил. Хотел узнать, наверное, что случилось. Наверное, я ответил. В следующее мгновение, со слезами но уже счастья я шел навстречу Анне Валерьевне. Отряд моих товарищей маршировал по пятам как ни в чем не бывало. Я лепетал что-то трогательное, простирал руки, готов был обнять и расцеловать каждого. На меня смотрели равнодушно и удивленно, не понимая, зачем, но главное откуда. Анна Валерьевна же все поняла. Глупый и беспомощный Дима.
За это я ее не любил. Не любил и вообще. В самой ее фамилии Гребешкова мне слышалось что-то враждебное. Враждебное для всех детей. Будто заставляют причесываться а ты не хочешь. Лицо ее внешне умное и доброе казалось мне холодным и притворно-добродушным. Неприятнее же всего был снисходительный тон, с каким обращаются к детям, опускаясь до их уровня и желая что-то объяснить. Объяснения Анны Валерьевны были правильными и разумными но за ласковой улыбкой читались лишь равнодушие и презрение. Она была злой колдуньей, желавшей казаться доброй но на добрые дела не способной. Возможно, я был жесток и несправедлив к ней но я не любил ее. Как и она меня. В те годы я дружил с Димой с другим. Фамилия его была Чихачевский. Он враждовал с Анной Валерьевной и ненавидел ее еще больше. Это был странный и домашний мальчик такой же, как я. Мы быстро узнали, что похожи и начали общаться. Анна Валерьевна ненавидела Диму не меньше. Может быть, за то, что он ненавидел ее, а, может быть из-за мамы, ссорившейся с ней постоянно и настраивавшей против и мальчика. Я не понимал, зачем они ссорились но еще больше не понимал Диминых родителей, говоривших про людей то, что часто оказывалось неправдой. Наверное, они защищали его, хотели, чтобы сын их чувствовал себя лучше. Не только чувствовал но и был, оставаясь совершенно равнодушным к насмешкам и замечаниям других. Но это было невозможно представления же Димы об учителях и товарищах становились все только хуже. Анна Валерьевна не понимала, в свою очередь, того, зачем я дружу с Чихачевским и не любила меня еще сильнее. Увидев ее на улице, я сворачивал в сторону. Привычка эта так и сохранилась.