Михаил Садовский - Алгол. Роман стр 2.

 Не стоит об этом. Ты моё мнение знаешь. Я не могу сказать тебе ничего нового. Бесполезно. Жизнь. Песчинки.

 Ты к чему?  удивился Виктор.

 Посмотри, сколько песка! Не то что годы  секунды. Понимаешь?

 Смутно.

 Не все же оставляют глыбы, в основном песчинки. Да и глыбы со временем превращаются в песчинки  ветер, солнце, понимаешь? Да, в каждой глыбе и есть одна главная песчинка.

 Теплее.

 Песчинка  секунда. Но возможно: секунда  глыба, а потом, через двести лет, из одной глыбы триллион песчинок, но нужна одна. Остальные так

 Больше.

 Не важно, Витька, не важно. Пусть больше.

 Диалектика. Ты философ.

 Кто-то сказал: чтобы стать поэтом, надо прежде выработать свою философию.

 Никто этого не говорил  ты сам это придумал, но ведь ты, слава богу, не собираешься становиться поэтом!

 А вдруг?

 Когда сдашь философию, философ.

 Приеду и сдам.

 А готовиться?

 К чёрту зубрить. Проскочу

 На эрудицию надеешься! А первоисточники?

 Читаю то, что нравится, не учебник же, в самом деле, сколько ни смотрел  бездарны как на подбор.

 Не стоит огорчаться  пойдём перекусим, до вагона-ресторана ещё дожить надо.

 Пацана позовём?

 Его кормит мама, Серёженька, мама! Вообще, на что он тебе нужен, не понимаю.

 Я из него человека сделаю, а то ведь пропадёт с такой мамой.

 Что бы тебе не заняться воспитанием детей  это очень благородно или в порядке шефства пойти в третий класс вожатым, а?

 Верно, надо будет об этом подумать.

 Пожалуй!

 Знаешь, Витька, человек ведь как колодец. А вода в том колодце чище и вкуснее, из которого её берут больше.

 Верно, но в колодец плюют часто. Просто так, без нужды, потому что попался на дороге. Напьются из него и плюнут.

 А то и просто плюнут. Не замечал? Приглядись. Колодец А то и вовсе вычерпают до дна, и нет воды больше.

Вера Николаевна жарилась на своём стенде в институте. Наконец были готовы её модели, и она могла проверить, опробовать и оценить все предположения и расчёты. Солнце палило даже сквозь пыльное цеховое окно. За стеной, отрезавшей часть площади цеха под лабораторию, шумели станки. Разогретое в станках масло, мягкий асфальтовый пол в узорах въевшейся стружки  всё давало едкие испарения.

Модели стояли на полу второго этажа в ряд. Одна уже красовалась на месте, пленённая широкими воздуховодами, анализными трубками, проводами термопар и широким асбестовым шнуром. Модель была диктатором, и всё, что находилось здесь, на стенде, жалось к ней и подчинялось ей.

Печь грела немилосердно, то есть ей так и полагалось: греть воздух больше чем до ста градусов. Даже сквозь толстый слой изоляции прорывался мощный сухой жар, сливался с душным воздухом дня и обдавал тело липким потом.

Вера Николаевна рассеянно смотрела на зайчик зеркального гальванометра и думала совсем о другом.

Ей хотелось нырнуть в Волгу, там, на знакомом берегу, и долго-долго, до последней возможности не выныривать, а потом разом выскочить из воды, зажмуриться от брызг и яркого солнца и глотнуть столько густого пахучего воздуха, что его, кажется, хватит на полжизни. «О, чёрт, хоть бы под душем постоять»  перебила она свои мечты. Но об этом душе говорили уже два года. Помещение пустовало, а директор никак не подписывал бумагу. Она почувствовала раздражение. Мысли переключились. «Главное, всё так! А с этими моделями? Сколько он не подписывал договор с Пшеничниковым! И никак не протолкнёшь. Всё должно вылежаться. А потом, когда наши идеи в зарубежном реферативном журнале появятся, начинается спешка и премии за новую технику. Скорее бы он на пенсию уходил. Да ещё кого дадут?..»

Лаборантку она отпустила, и та буквально испарилась. «Так бы она поручения выполняла. Только и сидит да треплется про своего мужа-алкоголика. Хорошо ещё, не в синяках сегодня».

Раздражение нарастало, и она не в силах была с ним справиться. Вера Николаевна встала, потянулась, потом испуганно оглянулась по сторонам, но тут никого не было. Тогда она ещё раз потянулась до хруста в суставах и даже зажмурилась.

Ровно гудел стенд. Зайчик гальванометра лениво полз к нужной отметке на шкале. Было невыносимо жарко. Шум давил, но Вера Николаевна любила это место. Она опять села на стул чуть подальше от прибора и не шевелилась. До конца опыта ещё часа два  два с половиной, значит, снова придётся задержаться. Снова мама будет недовольна. А раньше ворчал Юра, когда она задерживалась на работе. Впрочем, теперь это не имело никакого значения