- До войны он был ещё и журналистом, и даже написал про нас статью - про то, как живут в Ленинграде тридцать восьмого года бывшие гувернантки, француженки, у которых так и не получилось вернуться на родину. Неужели ты его не узнаешь?
- Так я ж вижу, что лицо какое-то знакомое! - с досадой сказал я. - Но никак не могу ухватить, кто же это! А про вас правда написали статью?
- Покажи ему газету, Мадлена, - сказала Шарлота Евгеньевна.
- Это можно, - улыбнулась Мадлена Людвиговна.
Она встала, подошла к серванту, отперла и выдвинула одну из нижних полок. Газета лежала почти с самого верха, а на ней...
На ней лежал самый потрясающий нож, который я видел в жизни!
Он был убран в кожаный чехол, только ручка высовывалась, и сверху в ручке был сделан компас. Сама ручка была из черного дерева - я почему-то сразу подумал об одном из деревьев тропических лесов, о железном, например. Может быть, потому что у ручки был такой же отлив, как у резных африканских скульптур на выставке, где мы не так давно были на экскурсии. По-моему, это была выставка ангольского искусства, и весь сбор от неё шел в "фонд помощи борющемуся ангольскому народу", поэтому нас туда и повели.
- Ух ты! - сказал я. - А это что такое? Можно поглядеть?
- Это - подарок того самого летчика, - сообщила Мадлена Людвиговна. Вот здесь, на ножнах, есть надпись, что этот нож однажды спас ему жизнь, когда его самолет потерпел аварию в пустыне...
- Так он летал через пустыни? - я был так захвачен, что у меня испарились все робость и смущение, я забыл о любой вежливости и готов был расспрашивать до бесконечности.
- Он много где летал, - улыбнулась Мадлена Людвиговна. - На, погляди.
Я с трепетом взял нож в руки и повертел его, прежде, чем вынуть из ножен.
Надпись на ножнах была по французски.
- Так он был француз? - спросил я.
- Француз, - кивнула она. - Видишь, и газета французская.
Да, пожелтелая газета была французской, и я, естественно, не стал к ней особенно приглядываться. Ведь я бы все равно ничего не понял. Так, взглянул на заголовок, на текст, и все. А стоило бы мне приглядеться! Ведь тогда бы я... Ладно, узнаете в свое время.
И, что самое главное, нож занимал меня в тот момент намного больше газеты.
Я аккуратно вынул его из ножен. Стоило поглядеть на его лезвие!..
- Да... - протянул я. - Это нож настоящего военного летчика... А, понимаю! До войны он был французским корреспондентом в Москве...
- В Ленинграде, - поправила Мадлена Людвиговна. - И он не был здесь постоянно. Он приехал сделать серию репортажей. Впрочем, да, он, кажется, и в Москве побывал. Но мы-то с ним познакомились в Ленинграде.
- ...Но, в основном, он был летчиком, - продолжил я. - И, когда началась война, он пошел воевать в "Нормандию-Неман" так?..
Помните ведь, что такое "Нормандия-Неман"? Это была эскадрилья целиком из французских летчиков, созданная в Советском Союзе. Знаменитая, в общем, эскадрилья.
Мадлена Людвиговна открыла рот, будто собираясь что-то сказать, но я ей не дал. Меня понесло, и я выпалил:
- А потом, в конце войны, он погиб, да?
Старушки переглянулись. Они мгновенно погрустнели и посерьезнели, особенно Мадлена Людвиговна.
- Да, - проговорила Мадлена Людвиговна. - Он погиб.
Тут и слепому, и такому ничего не секущему во взрослой жизни мальчишке, как я, было ясно, что она до сих пор переживает его смерть, несмотря на то, что с конца войны прошло уже больше тридцати пяти лет. Я густо покраснел и мысленно выругал себя, что не сдержал вовремя свой язык. В этот момент мне опять - чуть ли не в третий или четвертый раз послышалась отдаленная похоронная музыка, но тогда я решил, что это мне чудится, из-за всех этих разговоров.
- Вот так, - Мадлена Людвиговна убрала газету назад в ящик серванта. Можешь полюбоваться ножиком, пока ты здесь.
- Пойду-ка я проглажу джинсы, - сказала Шарлота Евгеньевна. - Наверно, утюг уже совсем разогрелся, пыхтит.