Теперь уже не смолчать, подумал я. Нужно сказать шефу, потому что такое нельзя упустить. Там, вдали, гибнет звезда, следующей ночью она может исчезнуть навсегда. Ни звезды не останется, ни планет только хаос и смерчи.
Сейчас. Подпишу журнал наблюдений и пойду к шефу, думал я, укладывая кассету в шкаф. Вот только отдохну и пойду к шефу, думал я, шагая от телескопа к поселку по скользкой утренней траве. Дома я свалился, как подкошенный, не раздеваясь. Закрыл глаза и успел подумать, что самая страшная катастрофа, если она так безмерно далека, оставит нас холодно-любопытными, не более. Там мечутся живые существа, тоска и боль разрывают сердца. Но атомная бомба, не смерч, не тайфун, не землетрясение. Огонь слизывает сушу, океан кипит. А нам любопытно, нам важно описать, классифицировать, понять
7
Все пошло не так, как я хотел. Меня растолкал Юра и сообщил, что шеф ждет.
Саморуков ходил по кабинету, рассеянно глядя в окно. С утра погода испортилась окончательно и надолго небо заложило тяжелыми тучами, черными, будто вымазанными сажей. Моросил мелкий осенний дождь, конца которому не было и быть не могло: небо изливало запас такими мелкими каплями, что израсходовало бы всю влагу года за два.
Что это? спросил Саморуков и поднял со стола пластинку со спектрограммой.
Наверное, сегодняшний спектр, предположил я, подивившись быстроте, с какой ребята из фотолаборатории обработали отснятый материал.
Сегодняшний, согласился Саморуков. Но почему вы думаете, что это спектр? Это каша. Спектр сравнения смещен. Сильнейшая передержка. Засветка поля. Пять часов, вы понимаете это? Кто мне сейчас даст еще пять часов наблюдений? А звезда, между прочим, уходит, и новый цикл можно будет провести не раньше следующего лета.
Я молчал. Саморуков сел за стол, аккуратно спрятал пластинку в пакет, сложил на подбородке руки, смотрел в окно. Молчание становилось невыносимым, но я точно знал, что первым не заговорю. Терпеть не могу оправдываться, даже если виноват. Тем более, сейчас. Ведь шеф не знает, что звезда вот-вот вспыхнет, наблюдать нужно непрерывно, и теперь мы не увидим этой гибели.
Как же так получилось? В камере главного фокуса, наверное, иначе расположены тумблеры, да и работал я в полной темноте мог ошибиться. Это легко выяснить, а может, уже выяснено: операции управления идут в память машины.
Так, сказал, наконец, Саморуков. Я тоже виноват. Не подумал о том, что вы здесь без году неделя и на вас еще нельзя полностью полагаться. А мне нужны люди, на которых я могу положиться полностью. И чтобы вы это поняли, Костя, получите выговор в приказе.
Михаил Викторович, сказал я, подыскивая слова. Я решительно не знал что говорить, и когда слова были произнесены, они оказались для меня такой же неожиданностью, как для шефа, звезда эта сегодня взорвалась.
Шеф поднял взгляд, посмотрел на меня без всякого выражения.
Идите, Костя, сказал он. Что еще за фантазии?
Юру я нашел в библиотеке. Он просматривал новые журналы и вполголоса разговаривал с Ларисой.
Что шеф? спросил Юра, отложив журнал.
В нескольких словах я пересказал разговор.
Ты действительно видел? сказала Лариса. Или это твоя фантазия из тех, что ты рассказываешь Людочке?
Что-то он видел наверняка, вместо меня ответил Юра. Спектр засвечен, и на нем ярие полосы. Если яркость звезды за время экспозиции сильно возросла, то понятно, почему спектр плохо получился. Экспозиция оказалась слишком длительной. Конечно, если звезда действительно вспыхнула
Юра вышел, а я остался.
Иди отдохни, сказала Лариса. У тебя круги под глазами.
Здесь тепло, сообщил я.
Лариса посмотрела на меня удивленно.
Костя, сказала она, что происходит? Эти твои фантазии
Давай-давай, пробормотал я. На меня скоро будут смотреть как на помешанного. Начни первая. Ты тоже не хочешь понять?
Что понять, Костя?
Что я не фантазирую. Ты знаешь меня не первый год когда это я отличался буйным воображением? Помнишь, я писал тебе записки и не мог придумать слов покрасивее фантазии не хватало. Я действительно вижу звезды так, будто они рядом. И планеты вижу. И то, что на планетах. Я видел, как взлетал звездолет, он был как бы это сказать?
Я замолчал. «Черт, подумал я, почему, когда я рассказываю Людочке, нужные слова сами приходят в голову? Ага, вот оно. Жалость. Лариса меня жалеет глаза у нее круглые, испуганные. Она не хочет, чтобы я рассказывал, как не хотят слушать бреда больного».