Всего за 209.9 руб. Купить полную версию
Закупают. Не все еще уехали к дальним сенам. Петр Иванович много брал. И белого и красного.
Как уж не много, вздохнула Пелагея. Большие гости будут. Антонида, говорят, приехала, ученье кончила. Не видал?
Нет.
Приехала поминал даве начальник орса. Из района, говорит, на катере вместе с военным ехала, с офицером, вроде как на природу поинтересоваться захотела. А какая природа? Жениха ловит, взамуж выскочить поскорее хочет. Пелагея помолчала. А тебе уж ничего не говорил? Не звал на чашку чая?
Павел пожал плечами.
Вишь вот, вишь вот, как время-то бежит. Бывало, какое угощенье у Петра Ивановича обходилось без нас? А теперь Павел да Пелагея не в силе не нужны.
Ладно, сказал Павел, у нас у сестры праздник. Была даже звала.
Нет уж, не гостья я ноне, строго поджала губы Пелагея. Рук-ног не чую какие мне гости?
Да ведь обида ей будет. День андела у человека несмело напомнил Павел.
А уж как знает. Не подыхать же мне из-за ейного андела.
Как раз в эту минуту на крыльце зашаркали шаги, и легка же на помине! в избу вошла Анисья.
Анисья была на пять лет старше своего брата, но здоровьем крепкая, чернобровая, зубы белые, как репа, и все целехоньхи не скажешь, что ей за пятьдесят.
Замуж Анисья выходила три раза. Первого мужа, от которого у нее был ребенок, умерший еще до года, убили на войне. Со вторым мужем ей пришлось расстаться в сорок шестом году, когда она попала в заключение (сноп жита унесла с поля). А третий муж из вербованных, приехавший на лесозаготовки с Рязанщины (она его больше всех любила) пропил у нее все до нитки, избил на прощанье и укатил к законной жене. После этого она уж больше семейного счастья не пытала. Жила вольно, мужиков от себя не отпихивала но и близко к сердцу не подпускала.
Брата своего Анисья не то что любила обожала: и за то, что он был у нее единственный, да к тому же хворый, и за то, что по доброте да по тихости своей никогда, ни разу не попрекнул ее за беспутную жизнь. Ну, а перед невесткой, женой Павла, тут прямо надо говорить просто робела. Робела и терялась, так как во всем признавала ее превосходство. Домовита у самой Анисьи никогда не держалась копейка в руках, жизнь загадывает вперед и в женском деле камень.
Провожая мужа на войну а было ей тогда девятнадцать лет, Пелагея сказала: «На меня надейся. Никому не расчесывать моих волос, кроме тебя». И как сказала, так и сделала: за всю войну ни разу не переступила порог клуба.
И, сознавая превосходство невестки, Анисья всякий раз, когда разговаривала с нею, напускала на себя развязность, чтобы хоть на словах стать вровень. Так и сейчас.
Чего лежишь? сказала Анисья. Вставай! Вино прокиснет.
Все ты со своим вином. Не напилась.
Да ведь как. В такой день насухо! Анисья кивнула брату. Давай, давай подымай жену. И сам одевайся.
Павел потупился. Анисья по-свойски взялась за его брюки, висевшие на спинке кровати.
Не тронь ты его, бога ради! раздраженно закричала Пелагея. Человек не в здоровье не видишь?
Ну тогда хоть ты пойдем.
И я не пойду. Лежу как убитая. Еле ноги из заречья приволокла. Меня хоть золотом осыпь не подняться. Нет, нет, спасибо, Онисья Захаровна. Спасибо на почести. Не до гостей нам сегодня.
Анисья растерялась. По круглому румяному лицу ее пошли белые пятна.
Да что вы, господи! Самая близкая родня Что мне люди-то скажут
А пущай что хошь, то и говорят, ответила Пелагея. Умный человек не осудит, а на глупого я век не рассчитываю. Затем она вдруг посмотрела на Анисью своими сухими строгими глазами, приподнялась на руке. Ты когда встала-то нынче? А я встала, печь затопила, траву в огороде выкосила, корову подоила, а пошла за реку ты еще кверху задницей, дым из трубы не лезет. Вот у тебя на щеках и зарево.
Да разве я виновата?
А я на пекарню-то пришла, продолжала выговаривать Пелагея, да другую печь затопила одно полено в сажень длины, да воды тридцать ведер подняла, да черного хлеба сто буханок палила, да еще семьдесят белого. А уж как я у печи-то стояла да жарилась, про то я не говорю. А ты на луг-то спустилась, грабелками поиграла слышала я, как вы робили, за рекой от ваших песен стекла дрожали да не успела пот согнать машинка: фыр-фыр. Домой поехали Пелагея перевела дух, снова откинулась на фуфайку, закрыла глаза.
Павел, избегая глядеть на сестру, примирительно сказал: