Две дочки Зиры, заслышав тяжелые шаги дяди, убегали в дальнюю комнату и сидели там тихо, как мышки, не высовывая носа. И вот женщина, родившая Зире шестерых детей, теперь сидела напротив, уставясь мутными глазами на него, растерянного и напуганного.
Я ходил к храму шестирукого Грома и дал обет принести хорошую жертву, робко нарушил молчание Зира. Герада молчала, не сводя с него глаз. Думал зарезать квари, но это слишком мало. Может, гураку? Хороший скакун в цене, он коснулся пальцами руки супруги, давая понять, что ждет ответа.
Зира, Шестирукий ждет человеческих жертв, а не животных, ответила, наконец, жена, раз ты ходил в его храм, то знал, что делаешь. Теперь божество ждет человеческой жертвы от тебя.
Но Зира растерянно замолчал: вчера вечером, давая обещание богу огня и грома, он наивно полагал, что со временем все как-нибудь обойдется, рассосется само собой. Думаю, может, не будем ничем жертвовать. Ведь я сгоряча, от страха перед богами и Бессмертным, выдавил он.
Хочешь, чтобы шестирукий бог сам пришел и забрал нас всех?
Нет, но может, квари, гураку и дурана
И тебя в придачу, Зира.
Что же делать? Герада, что делать?
Ты меня спрашиваешь? Или знаешь, что делать, но хочешь услышать от меня. Только не надо перекладывать ответственность, слышишь? Пусть все будет на твоей совести.
Наступило тяжкое молчание. Двухлетний сын, озорник и непоседа, возился в углу с домашним животным, пушистым и симпатичным банчиком, который убегал от малыша, издавая смешные фыркающие звуки: «банч, банч». Вдруг мальчику игра надоела, он подбежал к отцу и, вскарабкавшись к нему на колени, обхватил за шею.
Папа, качай, потребовал сынишка. Зира положил ногу на ногу и, посадив малыша на щиколотку начал качать: вверх вниз, вверх вниз. Катук радостно смеялся, громко крича: еще, еще.
Мать смотрела на них глазами, полными слез. Покачавшись, Катук убежал играть с одиннадцатилетней сестрой на улицу. Зира вопросительно глянул на жену: та отвернулась.
Что же делать? снова повторил Зира, Герада, что делать? Их шесть, совсем скоро будет седьмой, коснулся рукой огромного живота жены. Та отвела его руку.
Хочешь, чтобы я себя принес в жертву? с отчаяньем спросил Зира, и схватившись руками за голову, начал раскачиваться будто сумасшедший, Но кто тогда будет кормить вас всех?
Герада не отвечала.
Дорогая, я сам видел, как шестирукий убил огнем и громом всадника с гураку. С нами будет то же самое. Мы заживо сгорим. Ты этого хочешь?
Лучше так, чем самим отдать родное дитя на заклание и этим спасти шкуру. Я готова принести себя в жертву. Молвила Герада.
Ты не имеешь права, Зира указал пальцем на ее живот, лучше принести в жертву меня, а ты возьмешь другого мужа, который будет кормить моих детей.
Твоих детей? усмехнулась Герада, назови того, кто будет кормить наших двуносых птенчиков. Мы же не из племени потомков Губоров.
Герада, только не тебя. Пусть будет Катук, он еще ничего не смыслит.
Нет, нет, и нет, отвечала жена Зиры. Нынче, как начнет светать, я прощусь с вами и войду в храм шестирукого с молитвой о пощаде. Если он не сжалится надо мной, не печалься, это решение бога.
Я войду с тобой, решительно заявил Зира.
Можешь проводить меня, но останешься за дверью храма.
Не щади, я виноват во всем.
Это воля шестирукого Грома.
Всю ночь супруги не сомкнули глаз, до мельчайших подробностей вспоминая совместную жизнь, которая была до сих пор размеренной и спокойной: муж ходил на работу, жена растила детей. Вроде бы, ничего особенного, но сейчас вспоминалось, как рос и развивался каждый из шести.
А помнишь, как Лама взяла твою краску и покрасила бедного банчика, а мы не могли зверька отмыть и побрили.
Да, он дрожал от холода, лишившись шубки, и Лама с Гедуром, сшили ему теплую одежку. Вот смеху было.
А помнишь
А помнишь
Герада, не думал, но оказывается, мы были счастливы вместе. И знаешь, я люблю тебя.
Зира, ты впервые говоришь такие слова. Как жаль, что никогда я не слышала этого, никогда. Ведь знаю, что уродина. Даже мать относилась ко мне с жалостью и пренебрежением, но не любила. А отцу я вообще старалась не попадаться на глаза да он иначе, как колченогой, да хромоножкой не называл. Любимый, теперь я иду в храм, зная, что ты был счастлив со мной. Пока есть время, повторяй вновь и вновь, что любишь.