Всего за 259.9 руб. Купить полную версию
Как подкопим денег, так уедем отсюда в деревню, там домик хороший купим, коз и курочек заведем. И станем жить не хуже других, рассуждала Глафира. Скажем, что мы сестры. А если мужская работа нужна будет, так наймем кого-то. А может, и в городе останемся. Посмотрим. Деньги нам с тобой очень нужны.
Нужны, соглашалась рыжая ревнивица. Расскажи, как они там тебя встретили. Что жена его? Хороша?
Жена? Глаша на секунду помедлила и все-таки решила соврать. Жена, да. Очень даже хороша собой.
Да? недоверчиво переспросила Таня.
Да, Танечка.
А зачем тогда ты ему?
Таня, ну как же ты не поймешь, они пригласили меня работать. Горничной.
И много ты там работала, что не устала сильно?
Сегодня был первый день. Меня лишь познакомили с обязанностями. Где полы мыть я должна, где золу вынимать, где белье гладить.
Вон оно что?
Да. А иногда они и музыку с супругой слушать желают. Я им должна музицировать на фортепьяно.
Эка, их распоганило! Горничная, да еще, чтобы на фортепьяно умела.
Таня! Ну, как ты выражаешься?
А как? Не слишком ли много хотят?
Так, дурочка моя, за это-то и платят столько!
А, ну тогда понятно, чуть успокоилась Татьяна. Говоришь, что супруга у него красивая?
Очень.
И любит он ее?
А то как же! Смотрят друг на друга, словно два голубка.
А супруга не ревновала к тебе?
А чего ей ревновать, ежели Александр Петрович с нее глаз не сводит. Нужна я ему! Тебя послушать, так все по мне сохнуть должны.
Ладно, поживем-увидим.
* * *«Mon Dieu![8] Как она хороша! думал Александр Петрович, сидя в своем кабинете. Какое счастье, что этот странный господин, по имени Викто̀р, дал мне ее адрес. Эдакий бриллиант и в портновской мастерской. Боже, неужто у нее никого не было? Она то смущается как девочка, то ведет себя, словно опытная куртизанка. Что за бесовка! Мама дорогая, как я ее хочу. А груди, Euh! Chic!»
В этот вечер Александр Петрович пил коньяк и предвкушал детали соблазнения новой горничной, по имени Глафира.
«Черт, я хотел завести себе лишь покладистую горничную, готовую всегда отдаться. Но Глафира Сергеевна не простая штучка. К ней, вот так вот запросто, не подойдешь. Ну, ничего. И не такие брали крепости».
* * *На следующий день Глаша снова пробыла у Горелова только до обеда, и снова он отпустил ее домой намного раньше, чем начинало темнеть. Так длилось почти неделю. Они вместе завтракали и вместе обедали. Глаша уже не сопротивлялась этим причудам нового хозяина. Он все также не загружал ее работой. Она лишь играла на рояле, а он слушал. Еще Горелов просил ее почитать. Иногда они говорили о поэзии и французской литературе. Он давал ей домой книги.
В Петербурге стоял сентябрь. С каждым днем дуновение осени становилось все ощутимей. Прозрачный воздух с утра стал холоднее, все чаще накрапывал мелкий дождик. Деревья еще стояли зеленые, но там, где солнце напрямую золотило кроны, появлялись первые желтые листочки.
Глаша накидывала на плечи легкий плащ и надевала милую фетровую шляпку. Перед тем как уйти, Горелов снова и снова целовал ей руки. Она смущенно их убирала.
Александр Петрович, а когда вернется ваша супруга? однажды поинтересовалась Глаша.
Супруга? Да, кстати, она прислала мне недавно письмо с нарочным. Пока она еще побудет в деревне. Может, даже до самого Рождества.
Так долго? удивленно спрашивала Глафира.
Она сама не желала признаться себе в том, что эта новость вовсе не опечалила ее, а скорее наоборот
Что же происходила с нашей Глашей? Вы спросите: уж не влюбилась ли она заново? Нет, сердце Глафиры до сих пор было занято одним Владимиром Махневым. Она нарочно гнала от себя любые воспоминания о нем. Гнала, но они снова возвращались. Ее душа была полна острой обиды на своего коварного кузена. Как только она вспоминала то, последнее в их жизни утро, сердце начинало ныть от нестерпимой боли. Она в деталях припоминала весь их разговор, и ее унижения, слезы и мольбы. И тот холод, с которым он смотрел на нее. Воспоминания о его жестоких словах и взгляде, полном презрения и пустоты, приводили ее в такое смятение, что где бы она ни находилась, ее голову сжимал обруч немыслимого жара. Она бросала все дела и начинала ходить по комнате, с трудом подавляя сердечную боль и глотая непрошеные горькие слезы. Она также сильно ненавидела его, как и любила. И, видит бог, она мечтала лишь о том, чтобы ненависть эта затопила собой все остатки любви. Но любовь все одно жила в этом горячем сердце.