Всего за 364.9 руб. Купить полную версию
Эво, какой страшный! Это, должно быть, поп здешний итальянский.
Нет, нет, это англичанин, отвечала Глафира Семеновна. Мы таких в прошлую поездку много видели в Париже на выставке.
Наконец омнибус въехал на двор гостиницы и остановился. На дворе опять апельсинные и лимонные деревья с плодами, мирты в цвету, у подъезда два толстых, как бревно, кактуса лезут своими верхушками к окнам третьего этажа. Швейцар зазвонил в большой колокол. Выбежал пожилой мужчина с эспаньолкой и с карандашом за ухом.
Комнату об одной кровати и комнату о двух кроватях сказал Николай Иванович. Глаша, переведи по-французски.
Уговаривайтесь уж, голубушка, заодно, чтоб нам апельсины и лимоны из сада даром есть, сказал Иван Кондратьевич.
Мужчина с эспаньолкой повел показывать комнаты, сказал цену и стал предлагать взять комнаты с пансионом, то есть со столом.
Nous avons deux déjeuners, diner à sept heures рассказывал он.
Глафира Семеновна поняла слово «пансион» совсем в другом смысле.
Как пансион? Коман пансион? Николай Иваныч, вообрази, он нам какой-то пансион предлагает! Почему он вообразил, что у нас дети? Нон, нон, монсье. Пуркуа пур ну пансион? сказала она. Ну навон па анфан. Пансион!
Si vous prendrez la pension, madame, ça vous sera à meilleur marché.
Опять пансион! Да что он пристал с пансионом!
Учитель должно быть, что ли отвечал Николай Иванович.
Да ведь он видит, что при нас нет детей.
А может быть, у него пансион для взрослых, для обучения русских французскому языку? Ты спроси, какой у него пансион. Ведь можешь спросить. На столько- то теперь уже по-французски насобачилась?
Все равно нам не надо никакого пансиона. Так берем эти комнаты? За одну восемь франков, за другую двенадцать в день хочет, пояснила Глафира Семеновна.
Двенадцать четвертаков по сорока копеек четыре восемь гривен на наши деньги, сосчитал Николай Иванович. Дорогонько, ну да уж нечего делать.
Ницца Ничего не поделаешь. Сюда шалая публика только за тем и едет, чтобы деньги бросать. Самое модное место из всех заграниц. Хочешь видеть, как апельсины растут ну и плати. Берем, что ли, эти комнаты? продолжала она.
Постойте, постойте. Нельзя ли ему «вив ли Франс» подпустить, так, может быть, он из-за французско-русского единства и спустит цену, сказал Конурин.
Какое! Это только у нас единство-то ценится, а здесь никакого внимания на него не обращают. Ты видел сегодня ночью кондуктора-то? Взял полтора франка, чтоб никого к нам в купе не пускать, и сейчас же к тебе пассажира на ноги посадил. Нет, уж где наша не пропадала! Надо взять. Берем, мусье, эти комнаты! решил Николай Иванович и хлопнул француза с эспаньолкой по плечу.
Avec pension, monsieur? снова спросил тот.
Вот пристал-то! Нон, нон. У нас нон анфан. Мы без анфанов приехали. Вуаля: же, ма фам и купец фруктовщик с Клинского проспекта вот и все.
Николай Иванович ткнул себя в грудь, указал на жену, а потом на Конурина.
Ресторан на воде
Переодевшись и умывшись, супруги Ивановы и Конурин вышли из гостиницы, чтобы идти осматривать город. Глафира Семеновна облеклась в обновки, купленные ею в Париже, и надела такую причудливую шляпу с райской птицей, что обратила на себя внимание даже француза с эспаньолкой, который часа два тому назад сдавал им комнаты. Он сидел за столом в бюро гостиницы, помещавшемся внизу у входа, и сводил какие-то счеты. Увидав сошедших вниз постояльцев, он тотчас же заткнул карандаш за ухо, подошел к ним и, не сводя глаз со шляпки Глафиры Семеновны, заговорил что-то по-французски.
Глаша, что он говорит? спросил Николай Иванович.
Да говорит, что у них хороший табльдот в гостинице и что завтрак бывает в двенадцать часов дня, а обед в семь.
А ну его! А я думал, что-нибудь другое, что он так пристально на тебя смотрит.
Шляпка моя понравилась вот и смотрит пристально.
Да уж и шляпка же! заговорил Конурин, прищелкнув языком. Не то пирог, не то корабль какой- то. В Петербурге в такой шляпке пойдете, то за вами собаки будут сзади бежать и лаять.
Пожалуйста, пожалуйста, не говорите вздору. Конечно, ежели вашей жене эту шляпку надеть, которая сырая женщина и с большим животом, то конечно
Да моя жена и не наденет. Хоть ты озолоти ее не наденет.
Зачем ты бриллиантовую-то браслетку на руку напялила? Ведь не в театр идем, сказал жене Николай Иванович.