Наверное, Костеллоу и Конрои вернулись в дом и обсуждают предстоящую свадьбу. Эта свадьба не очень-то радовала богача Костеллоу. Ничего удивительного. В его лавке было столько товару, что, несмотря на внушительные размеры, места для всего не хватало. Полки и прилавки ломились от пакетов и банок со всякой снедью, рулонов сукна и ситца. За прилавком стояли бочки с портером, перед ним высились пузатые мешки с овсом; над головой висели окорока, рыболовные сети, упряжь, сельскохозяйственный инвентарь. На полу лежал свитый кольцами канат, на стене висел в сетке свернутый рулоном парус.
Детина продолжал, как будто говорил сам с собой:
— Неужели с таким коньком старый Стефен не подобреет?
— Вроде бы должен, — откликнулись остальные и опять отхлебнули по большому глотку.
Мужчины недолго ломали голову, почему нам вздумалось привезти старику Стефену такой подарок. Смекнув, в чем дело, они сразу оживились и повеселели. Нам было приятно, что эти суровые мужчины поглядывают на нас дружелюбно, и мы помаленьку оттаивали, пропала скованность, которая обычно замораживала нас в присутствии росморцев. И мне вдруг стало стыдно: сколько я себя помнил, я ни разу не пытался загасить старую вражду. Наоборот, мы с Пэтом, бывало, еще подливали масла в огонь. Кидались камнями в росморских мальчишек, которые приезжали к нам на остров со своими отцами, привозившими торф, выпускали из ведер крабов на дно их лодок, привязанных к причалу, чтобы на обратном пути крабы щипали мальчишек за голые пятки. И теперь под добродушными взглядами росморцев я поклялся себе, что никогда больше не буду делать ничего подобного. Хотя признаюсь, как всякий кающийся грешник, я чувствовал, что нет ничего на свете скучнее праведного образа жизни.
Росморцы, тянувшие свой портер, думали, как видно, о том же, потому что очень скоро заговорили о нашей давней вражде. Разумеется, слово «вражда „не произносилось, росморцы предпочитали говорить «нелады“. Вот что мы услыхали в тот день, сидя в лавке старика Костеллоу. В 1798 году великое ирландское восстание было подавлено англичанами. Один из участников восстания, отец Мэнион, скрылся от англичан и нашел убежище на Росморе. Он тайно переходил из дома в дом, оставаясь в каждом не больше одной-двух ночей. Те, чьи предки прятали у себя отца Мэниона, до сих пор этим гордятся. Англичане сумели напасть на его след, и он решил перебраться на Инишрон. Но не успел: английские солдаты на пристани схватили его и расстреляли. О Мэнионе сложили красивую балладу, которую слушать без слез невозможно.
С тех пор прошло больше ста пятидесяти лет, но если бы Мэнион знал, сколько раз его именем обнажались кинжалы и лилась кровь, он не мог бы .спать спокойно в могиле. Росморцы утверждали, что это инишронцы навели англичан на след преподобного отца, боясь, что он переберется к ним на остров и навлечет на них беду. Инишронцы, наоборот, заявляли, что кровь отца Мэниона на самих росморцах: они оскорбились, что святой отец решил покинуть их остров. Как бы то ни было, но между соседями родилась смертельная вражда, которая была жива и поныне, сто пятьдесят лет спустя. Мы с Пэтом ужаснулись: какое обвинение тяготеет над нашими прадедами! Как вдруг, к своему изумлению, услыхали: они, росморцы, думают, что скорее всего никакого предательства ни с чьей стороны не было. Английские солдаты сами выследили священника и схватили его. Ничего хорошего, говорили они, что между соседями такая распря, а тут и причины-то настоящей нет: нельзя же, в самом деле, считать причиной полузабытую историю вековой давности. Мы с Пэтом старались не выказывать удивления, чтобы нечаянно не спугнуть только что возникшее дружелюбное чувство росморцев.